Максимум Online сегодня: 863 человек.
Максимум Online за все время: 3772 человек.
(рекорд посещаемости был 06 01 2017, 22:59:15)


Всего на сайте: 24659 статей в более чем 1730 темах,
а также 102183 участников.


Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Вам не пришло письмо с кодом активации?

 

Сегодня: 22 05 2017, 20:20:24

Сайт adonay-forum.com - готовится посетителями и последователями Центра духовных практик "Адонаи.

Страниц: 1 2 3 ... 5 | Вниз

Опубликовано : 24 03 2009, 18:43:59 ( ссылка на этот ответ )

Мария Хлопова и Михаил Романов
Mariya Hоlopova & Mihail Romanov


ЧАСТЬ I

По велению государя Михаила Романова на осеннюю соколиную охоту 1616 года собирались в московском Кремле загодя. Братья Салтыковы, Михаил и Бориска, готовили соколов, лошадей, своры. Собирались двинуться на север, в Бутырки, но поутру государь решил - в Коломну, он-де сон видел, что в коломенских землях охота и "выезд повеселе будет". Однако не успел посыльный спуститься из покоев во двор, как в устланную коврами горницу отворилась потайная, лишь для своих, округлая дверь и неслышно, вся в черном, вошла монахиня Евникия Салтыкова, смиренная старица, мать царских дружков. Она перекрестилась с порога на образа и сказала с кротостью: ее-де из Вознесенского монастыря послала сама матушка-государыня - инокиня Марфа Иоанновна - сообщить ее, государыни, волю: чтоб сыночек ныне из дому не отлучался, поскольку сегодня ею назначен малый семейный совет. И, перекрестив царя, исчезла так же беззвучно, как и явилась.

Михаил Федорович с досадой опустился на лавку. Вот всегда так: мать назначила совет, а он узнает последним, будто все еще дитя при ней, а не три уж года как царь Российский. После Рюриков первым из рода Романовых на царство венчанный, фамильной Фёдоровской иконой благословленный. (Его родители благочестивые бояре Федор и Марфа Романовы приняли монашество, и отец его стал патриархом Филаретом.)

За стенами слышался лай собак, звон конских уздечек. А здесь, в нарядных хоромах, было тихо, тепло, и в узорные слюдяные окна пробивался утренний свет. Озарял ковры на полах, темные, мореного дуба стены, веселые, "с картинками", изразцовые печи, которые теперь, в сентябрьские ночи, уже протапливали. Михаил Федорович пригладил русые кудри, бородку, перекрестился на образа и, звякнув в колоколец, велел вошедшему отменить охоту, а собираться в Успенский собор на молебен. И что это мать удумала собирать малый совет? Уж не по его ли поводу, что опять сочинила? А может, какие вести пришли из Польши от отца? Ведь патриарх Филарет уж который год томился в польском плену... И покуда он был там, в неволе, страной фактически правила мать Марфа Иоанновна. А он, с шестнадцати лет царь Михайло, как ни старался выглядеть самостоятельным, все оставался для нее послушным, незлобивым мальчиком. Единственным и ненаглядным, в которого мать всю душу вложила. А сколько они вместе объездили весей и стран, сколько в паломничествах бывали! И у Троицы были, и к Святому Николе на Угреш ездили. Но теперь, с воцарением сына, мать жила не в Кремле - в Вознесенском монастыре, в своей келье, в окружении верных монахинь. Хотя, разумеется, и отдельное подворье имела. Умна была инокиня Марфа Иоанновна. Умна и крута. Однако же и влиянию поддавалась. Например, наперсницы Евникии. Старица была любимицей в свите Марфы. И, пользуясь этим, продвинула-таки двух сыночков своих Салтыковых, недюжинных и умом, и телом, в окольничьи ("около") к молодому государю.

...Вечером на малом придворном совете Марфа Иоанновна в первую очередь объявила о невеселой весточке от Филарета из Польши, а во-вторых... неожиданно заговорила о том, что пора-де государя всея Руси, Михаила Федоровича, которому пошел уж двадцатый годок... женить... Михаил Федорович чуть не поперхнулся от удивления. Однако виду не подал, не хотел маменьку подводить, и затем, слушая рассудительные, долгие речи ближайших родичей и придворных, понял, что дело это внове лишь для него, а за его спиной все давно уже решено. Он исподволь поглядел на бледно-округлое, напряженное лицо матери в черной схиме и понял, что лучше всего ему согласиться.

И вот на Москве все закружилось и завертелось. Как положено по обычаю, на смотр царских невест потянулись в первопрестольную возки, тарантасы, обозы. И цугом, и в одиночку. Девицы бедные и богатые, дочки боярские и дворянские, с приданым и без - все хотели попытать счастья. Ехали кто с сундуками нарядов и челядью - на постой к московской родне вставали. А кто налегке, с одной мамушкой или матушкой, на постоялый двор определялись. Приехала из Коломны и семья худородных бояр Хлоповых с дочкой Машей. Без особой надежды приехала. Скорей погостить к московской бабке...

День смотрин царь Михаил Федорович был вовсе не весел, а, пожалуй, даже печален и строг. И вдруг в зале неожиданно для себя среди многих записных красавиц и скромниц увидел одно девичье лицо. Нежное, голубоглазое. И все при ней - и фарфоровый румянец, и белая, как говорится, "коса до пояса". И неожиданно сердцем понял - Она. Угадал по взгляду, простому и светлому, а главное - сочувственному. Словно юная дева, исподволь глядя на молодого государя, гулявшего на этом "базаре", думала не о себе, не о том, как бы понравиться, а, все понимая, по-матерински сочувствовала ему и даже жалела. И звали это юное чудо, как доложили царю, Мария Ивановна Хлопова - дочь провинциального дворянина из Коломны. "Ну вот и провиденье...опять Коломна... Но теперь уж - будь по-моему", - твердо решил царь. И повелел в конце смотра именовать царской невестой Марию Хлопову и до свадьбы определить ее во дворец, в женский терем, и оказывать почести, как царице. Имя ее поминать во всех православных храмах "за здравие", а дворовым - крест целовать ей на верность, как царице. Родню же хлоповскую - отца и дядю, с челядью и семьями, повелел в Москву перевесть и почитать как царских родственников.

И началась тут для Михаила как бы иная, самостоятельная жизнь. Он ближе сошелся с Хлоповыми, простодушными, рассудительными, включил их в свиту, в царский совет, стал советоваться по разным поводам. И прежние окольничьи Борис с Михалкой взревновали, лютое зло затаили. "Ну, что мать? - спрашивали они Евникию. - Чего ты с государыней добилась этим? Теперь Салтыковы во всем от заду первые". Однажды в Оружейной палате царь показывал заморским послам коллекцию своего оружия. Одна заморская сабля была его особой гордостью. И тут стоящий в свите Михаил Салтыков подобострастно заметил: "Да что тут такого? Этакую саблю, государь, и наши запросто смастерят!" "Ой, ли?" - усомнился Романов. Спросил Хлопова, дядю своей невесты: "А ты что скажешь, Гаврила?" "Может, и покрасивее сделают, - простодушно и искренне ответил тот, - да только тут сталь дамасская. А их покуда не переплюнешь". Государь кивнул: "И я так думаю". Обозлился Салтыков, не ожидал такой дерзости, а выйдя из палат, накинулся на "выскочку" Хлопова, не искушенного в дипломатии, с руганью. А к вечеру отправился в боярские палаты Бориса. Совет держать. На совет и мать Евникию срочно вызвали.

Долго не гасли окна у них в ту ночь. И порешили Салтыковы удалить невесту и всех Хлоповых со двора - повернуть все на старое.

А действовать через государыню Марфу Иоанновну. Тем более знали, что она и сама не очень довольна невестой. Не очень-то молодая была внимательна к ней, "старухе", в монастырь за советом не ездила и к ручке не кидалась, не припадала. Может, никто из Хлоповых ей не подсказал, как вести себя с государыней? И вроде девица была не из гордых, а вот на молебнах и на приемах держалась уж больно самостоятельно, величаво. Словно бы уж она и царица. И нарядами не увлекалась. Марфа, бывало, пошлет ей дорогой парчовый наряд, а та только поклон в ответ, да и в сундук его. А на приемах - все в одном и том же, своем. Возможно, все это от скромности, да от простодушия, а, возможно - тихое сопротивление материнской воле, желание свою вперед поставить - тогда это гордыня не по летам и заслугам... Душа человеческая всегда потемки. Но как нежелателен разлад в любой семье, а уж в царской-то, которая вся на виду... А тут еще одно подтверждение материнским сомнениям - сын Михаил что-то много стал воли брать - про мать уж и забыл. В ожидании свадьбы и не советовался, не приезжал. Чуть что - к ней в терем спешил, в терем... Общее недовольство невесткой перерастало в тихую ненависть. А молодые ожиданием свадьбы жили и знать ничего не знали...

 

 

Ответ #1: 24 03 2009, 18:49:59 ( ссылка на этот ответ )

Мария Хлопова и Михаил Романов
Mariya Hоlopova & Mihail Romanov


ЧАСТЬ II


Вот случилось так, что однажды, вчера еще юная и здоровая, девушка вдруг занедужила. Животом. И слегла. И час от часу было все хуже. Что ни съест - все рвота у ней и рвота.

Сперва насмерть перепуганные Хлоповы все, конечно, скрывали. Стали ограничивать Марию в еде, в сладостях, которые та очень любила. Но болезнь не шило, в мешке не утаишь. Она то отступала, то обострялась вновь. Девушка худела, бледнела, совсем ослабла. С женихом почти уже не встречалась, на люди из терема не появлялась и молилась во внутренней часовне. Растревоженный Михаил Федорович просил Салтыковых разузнать, в чем же дело. И если что со здоровьем, то немедленно вызвать к невесте лучшего доктора. "Послушные" Салтыковы так и сделали. Заморский врач Валентин быстро поставил диагноз, назначил желудочное лекарство и пообещал через неделю полное выздоровление. Для государя же просил передать особо, что "чадородию от сей хвори помехи не будет". И Михаил Федорович возликовал, успокоился. Уж очень была люба ему Машенька, распригожая его умница, Мария свет Ивановна.

Однако лечить царскую невесту Салтыковы не очень спешили. Заморское лекарство ей дали всего лишь дважды. И здоровье болящей опять пошло на убыль. Тогда Михаил Федорович приказал собрать врачебный совет. (Марфа Иоанновна во всех этих делах участия словно бы не принимала.) Но вместо этого Салтыковы - братья и Евникия вызвали в терем своего доктора - Балсыря. И тот, осмотрев невесту, нашел у ней "печеночную желтуху". Однако твердо сказал Салтыковым, в присутствии Хлоповых, что болезнь девушки излечима. Салтыковы в сердцах отослали Балсыря прочь, даже не взяв с него лекарств, и объявили, что будут лечить Марию Ивановну сами. И вот велели самому отцу невесты Ивану Хлопову идти в аптеку за специальной склянкой какого-то чудодейственного-де настоя на водке. Сказали даже, ежели отец собственноручно передаст склянку дочке и та будет водку сию регулярно пить, то и "аппетит нагуляет, и тело поправит". Однако склянка сия не попала в руки Марии. Не верили, ох, не верили Хлоповы Салтыковым. И особенно Евникии, которая то и дело черной тенью в сопровождении мамушек частила в терем к невесте. А тайно делала все, чтобы сорвать свадьбу. И стали Хлоповы, да и окруженье поговаривать, что нежданная болезнь Марии Ивановны не иначе, как лиходейство и порча. Стали перед каждой едой и утром и на ночь давать Маше святую воду, стали, не прекращая, псалмы и молитвы читать, а под подушку класть ей священный камень "безуй", считавшийся противоядием.

Тем временем Салтыковы уже докладывали царю и его матушке Марфе Иоанновне о результатах последнего осмотра. Он был горьким, неутешительным. Царская невеста-де Хлопова неизлечимо больна редкой болезнью, и ее ждет в скором времени страшная смерть, как постигла она одну такую же, которую Балсырь лечил якобы раньше в Угличе.

От такого известия государь метался в своих палатах, не зная, что предпринять. Из-за "страшной" болезни в женский терем, "наверх", его теперь не пускали. Марфа Иоанновна с сынком не общалась. Сама же тем временем созвала скорый боярский совет. Объявила - негоже-де кремлевский терем сквернить нехорошей болезнью, а тем паче скорой смертью невенчанной девы. И хотя неутешные, потрясенные Хлоповы били на совете челом, уверяя, что дочь их всегда была отменного здоровья, что и сейчас-де скоро поправится, бояре, в потрафление государыне, строго постановили: "Все приготовления к государевой свадьбе отменить. Ибо Мария Хлопова к царским радостям непрочна".

Закрутилось неправое дело. Опальную невесту "сверху" свели и, не оставив даже пожить на подворье у своей бабки (боясь встреч ее с государем), поскорее отправили в далекий город Тобольск. Не позволили даже родителям ехать вместе с Машей, а отправили с нею в ссылку бабку и коломенских теток да дядьев Желябужских.

Царь Михаил Федорович почернел весь, никого у себя не принимал, но и сделать ничего не пытался. Поскольку и мать, и старица Евникия то и дело увещевали его, что другого-де выхода просто не было, не гроб же в самом деле из дворца выносить. И якобы сделано все по-божески, как полагается. А невеста ему скоро новая сыщется, да такая знатная и здоровая и красивая, что глаз не отвесть. И детей ему, наследничков, народит таких, как и Романовы, как и сама, здоровых и ладных. К тому же есть для этого кое-кто на примете.

Тем временем в Тобольске Мария Ивановна очень быстро поправилась. Она жила теперь с родными на небольшом подворье, под строгим надзором местных властей. И получала на свое содержание по пять копеек в день. Она ни на что не сетовала и даже не гневалась на предавшего ее жениха, лишь коротко всем отвечала: "Значит, так Богу было угодно. Может, этим Господь от меня иную напасть отвел". В начале 1619 года, еще по снегу, несостоявшуюся невесту вместе с семьей "в виде особой милости государя Михаила Романова" перевозят из Тобольска в Верхотурье, где для нее уже выстроено немалое, приличное подворье. Однако старое предписанье "никуда отсель не отлучаться" осталось в силе. (В Верхотурье Мария прожила до зимы 1620 года, а оттуда тайно, под именем Анастасии, была перевезена в Нижний Новгород.)

Только этого и смог добиться для любимой Маши за долгие горемычные месяцы Михаил Федорович.

В последнее время он осунулся, стал нелюдим, неприветлив, а Салтыковых и даже мать просто дичился, поскольку откровенно стал их бояться. Да и Марфа Иоанновна, благочестивая и богомольная, не чуя своих ошибок, извелась вся по сыну. Со всем монастырем своим молилась она об исцелении души Михаила, по храмам молебны о государе заказывала. И в то же время упрямо, без страха и сомнений правила Россией вместе с боярами, как хотела. Так что скоро при дворе все стало по-прежнему. На что и было рассчитано. Лишь одно теперь волновало царский двор - ожидание возвращенья из плена отца-государя.

И вот в июне 1619-го вернулся-таки из Польши патриарх Филарет. Сколько же радости было в Кремле!.. Да и во всей первопрестольной! Как же звонили колокола на Руси! Словно возвещали наступление нового времени. А как величаво, красиво звон этот плыл над Москвой-рекой, над зелеными далями! И как, наконец, оставшись наедине с отцом, опустясь на колени, не стесняясь, плакал сын, припав головой к худому, в черной схиме телу отца... И всем в столице казалось: наконец-то безвременью пришел конец, покажут себя Романовы. Давно уж пора. И действительно, очень скоро мудрый Филарет взял все дела в свои руки. И жизнь царского двора пошла иным, спокойным чередом. Влияние Салтыковых быстро ослабло. Лишь Евникия все продолжала крутиться возле Марфы.

А Филарет вскорости объявил сыну, что пора-де укреплять власть и страну, а ему-де, молодому государю, пора мужать и семьей обзаводиться. Он предложил даже сосватать в жены сыну польскую царевну. Однако Михаил, до сих пор молчавший о своих душевных болях, уперся.

И верный первой своей любви неожиданно разразился перед отцом долгими, слезными откровениями. Выложил наконец отцу всё и про всех. А в конце разговора добавил, что кроме Марии Хлоповой, любви его негасимой, Богом ему нареченной, он ни на ком жениться не станет.

Потрясенный услышанным, Филарет тут же назначил серьезное расследование. Вызваны были и отец, и коломенские дядья Хлоповых. Вызваны были и опрошены в присутствии архимандрита Иосифа и иных священнослужителей и врачи - заморский Валентин и лекарь Балсырь. Оба они с откровенностью показали, что никогда и словом не обмолвились ни Салтыковым, ни кому, что царская невеста смертельно больна и уж тем более не способна к деторождению. Разгневанный Филарет призвал на очную ставку Бориса и Михаила. Но несмотря на их горькие раскаяния, патриарх тут же, безоговорочно, выслал Салтыковых вон из Москвы, "без имущества в самые дальние вотчины".

Счастью молодого государя не было предела! Есть, думал он, есть она - справедливость! Он уж и депешу собрался посылать в Новгород к Маше, как вечером без стука в его покои черной тенью явилась мать. Она долго молчала, стояла посреди слабо освещенной палаты - лишь виднелся светлый овал лица под черным клобуком да глаза, сверкающие решимостью. Наконец сказала тихо и страшно, до дрожи: коли Хлопова станет на Москве царицей, то он, Михаил Романов, тотчас же пойдет провожать гроб своей матери на погост. В лучшем же случае она покинет Русь навсегда, и он, сын единородный, уж более никогда не увидит своей матери. И проклят будет - и на земле, и на небесах. Сказала, как отрезала, и, развернувшись, словно махнув черным саваном, твердо вышла... душевных муках молодого государя тут говорить не стоит. Понимал он, что мать более всего печется о нем, любимом сыне своем, и если уж так сказала - глубоки и серьезны ее сомнения в царской невесте. Много думала, мучилась, что бы этакое сыну сказать. И как на сердце больно-то... И вот в ноябре 1623 года Михаил Романов подписал грамоту, по которой он - Великий государь - "не соизволял" брать в жены дочь Ивана Хлопова. А Ивану было предписано одному возвращаться в Коломну, в родовую вотчину. Дочери же его Марии следовало и впредь оставаться в Нижнем Новгороде и там принять имение, "вымороченное некогда в казну владение покойного Кузьмы Минина, спасителя Руси".

Дорого далась молодому государю сия грамота. Но еще горше потому, что его отец, неожиданно узнав у себя в патриаршем подворье о сем богохульном деле, так разгневался, что чуть не отрекся от малодушного сына. Однако было уж поздно. Горькая грамота Марии была послана, и неправое дело - свершилось. Опять-таки взяла Марфа верх!

А Марфа Иоанновна не только этим взяла. С подсказки Евникии в сентябре 1624 года, как раз на Рождество Богородицы, на Новый год (который праздновали тогда в сентябре), заставила сына жениться на Марии Долгорукой, дочери богатого и знатного князя Владимира Тимофеевича. (Только и радости было в этом для молодого царя, что его любимое имя - Мария.) Однако лишь только затихла спешная свадьба и молодые сочетались семейными узами, как на другой же день царица оказалась больной! Да так, что вдруг слегла без сознания. А спустя три месяца и вовсе почила. И опять поползли слухи, что "испортили деву", что это опять злодеяние. Закричал, заплакал, забился юродивый на площади возле Кремля, мол, это Романовым наказание за Хлопову, за предательство. А иные считали даже, что это проклятье отца патриарха Филарета... Ну да мало ли что темные люди скажут!..

И опять потянулось для Михаила Федоровича странное безвременье. И длилось оно почти два года. Пока в 1626 году его вновь, но уже буквально скоропостижно, не женили. Уже под приглядом людей Филарета. Всего за три дня до пышной и не очень веселой свадьбы ввели новую, третью, царскую невесту Евдокию Стрешневу (дочь незнатных дворян) "наверх", в царский терем. За три дня - во избежание черных козней, уже постигших прежних невест государя.

Такими невеселыми событиями в семейной жизни началось для Романовых их трехсотлетнее правление на русском престоле. Да и что скажешь-то... Бог - есть Любовь.

* Михаил Романов..jpg

(22.58 Кб, 365x500 - просмотрено 976 раз.)

 

 

Ответ #2: 25 06 2009, 04:28:24 ( ссылка на этот ответ )

Жак Рузе и Мари-Аделаида, герцогиня Орлеанская

Надо хорошенько вспомнить, чтобы в полной мере оценить явление, названное "феноменом Бельома", вспомним, что собою представляло существование французов во времена террора.
Тогда достаточно было приходиться кому-то родственником, достаточно было обронить одно-единственное неосторожное слово или просто не проявить должного энтузиазма, чтобы человека схватили и приговорили к смерти. В любую минуту мог раздаться страшный стук в дверь... Ужас охватывал всех и каждого... кроме пансионеров доктора Бельома.
Он еще существует, этот знаменитый пансион, чье название по-прежнему написано на фронтоне здания над входом; и теперь, как два века назад, здесь расположена платная клиника.
Судьба замыкает круг, и здания снова обретают свое первоначальное назначение.
Прибыв в 1787 году из Пикардии и обосновавшись на улице Шаронн, Жак Бельом открыл здесь приют для душевнобольных, а также для тех, кого пока нельзя было отнести к этому разряду, но кто, говоря современным языком, страдал нервной депрессией. Надо заметить, что Бельом был по профессии совсем не врачом, а столяром, но законы той эпохи были в этом отношении мягче, чем сейчас.
Его дела сразу пошли в гору, через два года у него было уже 46 пансионеров, из которых девять стали "заключенными по доброй воле": так Бельом называл тех, что искали в его заведении спасения от жизни, разочаровывавшей или пугавшей их.
Наступила революция.
Бельома назначили капитаном роты Попинкура, и он стал одним из самых рьяных защитников новых идей.
Исполненный гражданской доблести, он завел себе друзей среди тогдашних представителей власти, и в его коммерческом уме родилась идея предприятия, весьма удивительного даже в ту эпоху, словно сотканную из противоречий. Он решил преобразовать свою психиатрическую клинику во что-то вроде убежища, куда под предлогом излечения от более или менее воображаемой болезни можно будет, за приличные деньги, помещать богатых преступников, таким образом, укрывая их от гильотины.
Так и появился один из самых ярких парадоксов той полной противоречий эпохи. В годы, когда в едином порыве народ поднялся на борьбу с неравенством, в центре Парижа, под почти официальным покровительством самого яростного из революционеров, открыто существовало заведение, где укрывались те из "бывших", у которых хватало денег, чтобы оплачивать дорогостоящий пансион; пока они были в состоянии платить, гильотина им не угрожала.

Пребывание в Доме Бельома, при всех минусах заключения, можно было назвать довольно приятным. Пансионеры жили среди людей своего круга, в поместье, парк которого располагал к долгим прогулкам. Была там и библиотека, откуда "тщательно изъяли газеты и труды на политические темы". В гостиной стоял клавесин, позволявший устраивать очень милые концерты, а по вечерам у Бельома, как в прекрасные времена Версаля, играли в ландскнехт. Там даже ставились комедии - когда в "заключение" попали, благодаря щедротам своих поклонников, мадемуазель Ланж и мадемуазель Мезрей, актрисы из "Театр Франсэ". Поскольку здесь разрешалось даже принимать гостей, пансион Бельома очень скоро стал очаровательнейшей из резиденций.

Существовал только один запрет: нельзя было выходить за границы территории, но стоит ли говорить, что никто об этом и не помышлял - слишком сильно рисковали те, кто осмелился бы выйти за ворота. Сведения, касающиеся питания "пансионеров", весьма противоречивы: одни утверждают, что мясо было великолепно, другие - что отвратительно... Говорили о столе на тридцать человек, накрытом для восьмерых, и о прислуге, воровавшей съестные припасы, которые фермеры привозили своим бывшим хозяевам. Скорее всего, правы и те и другие - просто они содержались у Бельома в разное время. Успех предприятия быстро превзошел возможности его инициаторов, которым было трудно прокормить двести человек так же, как двадцать.
И это бы еще полбеды, если бы не непомерная цена, которую надо было платить за пансион. Тысяча франков в месяц - полновесных золотых франков - сумма более чем солидная, тем более что в нее, естественно, не входила стоимость "свечей, дров и угля, не говоря уж о цирюльнике, стирке, кофе, сливках и сахаре..." Сюда надо еще прибавить "плату прислуге и коммиссионные вербовщикам, а также деньги "за пользование садом". Не стоит забывать, что у большинства проживавших в пансионе было конфисковано имущество, а финансовые ресурсы быстро истощались; перестать же платить - значило для них немедленно покинуть Дом Бельома, откуда выход был один - под нож гильотины.
Таким был этот дом, когда с разницей в несколько дней здесь появилось двое "новеньких".
В журнале регистрации вновь поступивших читаем: "Гражданка Мари-Аделаида Пентьевр, принятая 28 фруктидора", а на следующей странице - "Гражданин Рузе, депутат, переведен 4 вандемьера из казармы кармелитов". Кто были эти люди, которых спас от неминуемой смерти переворот и которых последней волной забросило в дом на улице Шаронн?

Мари-Аделаида де Пентьевр была вдовой Филиппа Орлеанского, принявшего во время революции фамилию Эгалите и прославившегося (если это можно так назвать) главным образом тем, что проголосовал за смертную казнь своего кузена, короля Людовика XVI. Наверное, здесь есть смысл напомнить, что исход голосования тогда решило одно-единственное "за" в пользу казни. Кто знает, как развернулись бы дальнейшие события, если бы Филипп был немного больше предан семье.

Но трудно было ждать чего-то подобного от этого бесхарактерного, распутного существа, на которое влияла любая женщина, кроме собственной жены, а особенно - мадам де Жанлис: ведь именно она подтолкнула его к принятию новых идей и именно ее он назначил "гувернером" своих детей. Старший из них впоследствии будет править под именем Луи-Филиппа I.

Мари-Аделаида с самоотречением и покорностью, достойными всяческого уважения, терпела выходки мужа, но ужасно страдала, видя, как холодно относятся к ней собственные дети под воздействием грозной "дамы-гувернера".

Однако она оказалась сговорчивой, эта бедная женщина, и приняла даже увлечение революционными идеями юного герцога Шартрского - она, внучка короля, женщина, чей отец, родителями которого были мадам де Монтеспан и Людовик XIV, был признан законным ребенком!

Узнав, что ее сын принимает активное участие в разработке новых общественных теорий, она написала мужу: "...настраивать детей против установленного порядка вещей, при котором им было суждено жить, означало бы желать им несчастья". Трудно найти доказательства большего понимания и большей прозорливости. Однако Филипп вовсе не был ей за это признателен; кажется даже, что его раздражали ее нежность и покорность, потому что он воспринимал их как упрек в свой адрес.

Сцены между ними становились все более и более бурными, и в конце концов молодая женщина, совершенно отчаявшись, уехала к отцу. Правда, перед тем в ней взыграло чувство собственного достоинства, и она потребовала от Филиппа, чтобы он выбрал наконец между нею и мадам де Жанлис. Услышав его ответ, она и покинула Пале-Рояль. Пропустим события, которые привели ее в пансион Бельома: увы, они мало чем отличаются от сотен подобных историй. Отметим только, что 4 марта 1793 года умер старый герцог де Пентьевр; возможно, он не смог пережить поступка его зятя, проголосовавшего за смертную казнь короля. Когда же самого Филиппа Эгалите приговорили к смертной казни, он взошел на эшафот "с высоко поднятой головой и бесстрастным взглядом, безразлично слушая злобные выкрики черни, столпившейся у Пале-Рояля".

Смерть того, кого она никогда не переставала чтить как законного супруга, того, кого, наконец, она всегда любила, разбила Мари-Аделаиде сердце... А затем последовала череда мучений, хорошо знакомая многим людям ее сословия: тюрьмы, ожидание смерти, общий котел в Консьержери и - внезапно - переворот 9 термидора, как раз тогда, когда в одной из камер Люксембургского дворца она готовилась к казни. На следующий же день в тюрьмы отправились представители народа, чтобы собрать прошения арестованных об освобождении или о переводе в менее вредные для здоровья места. Вот почему 25 термидора администрация тюрьмы Санте отдала приказ окружить особой заботой "гражданку Пентьевр"; вот почему 28 фруктидора она оказалась в заведении Бельома. К этому времени жизнь здесь стала менее приятной. Общество, населявшее "Дом" в последние несколько месяцев, быстро редело: пансионеры торопились покинуть "клинику", едва для этого появлялась малейшая возможность. Со снабжением становилось труднее и труднее, еда становилась все более скудной, и никто не собирался лезть вон из кожи ради нескольких оставшихся клиентов.

Но все это не мешало Мари-Аделаиде чувствовать себя здесь как в раю, - еще бы, ведь ей было с чем сравнивать! Она будто потихонечку просыпалась после долгого кошмарного сна, и ей казалась совершенно невероятной возможность свободно гулять в саду, пусть даже за его границы выход был заказан. Смерть Филиппа Орлеанского освободила его жену от тяжкого груза, давившего на нее много лет: теперь она могла думать только о своих детях и надеяться на скорую встречу с ними. Когда аббат Ламбер пришел ее навестить, ему показалось, что "у нее был здоровый и свежий вид, на который, - добавляет он, - трудно было рассчитывать после стольких несчастий". Благородный аббат просто не понимал, что принцесса впервые с тех пор, как вышла замуж, смогла позволить себе расслабиться и почувствовать себя счастливой. Герцог Нивернезский, родственник Мари-Аделаиды, представил ей члена Конвента Рузе, который тоже попал в пансион Бельома благодаря 9 термидора: между ними сразу же вспыхнула симпатия.
Правда, Жак Рузе не входил в число типичных революционеров, большинство из которых были неряшливы, развязны и грубы. Казалось, этот добропорядочный пятидесятилетний профессор права из Тулузы был бесконечно далек от всякого рода революций; спокойный, рассудительный, он добросовестно исполнял обязанности прокурора-синдика (Синдик - член дисциплинарной палаты /адвокатов или нотариусов/) в Тулузской общине.


продолжение следует...

 

 

Ответ #3: 25 06 2009, 04:29:46 ( ссылка на этот ответ )

Жак Рузе и Мари-Аделаида, герцогиня Орлеанская

продолжение

Но поскольку он был открыт новым веяниям, как и все интеллигентные люди того времени, его, очевидно, взволновали идеи энциклопедистов. Этот представитель высшей буржуазии стал, насколько ему позволял его характер, фрондером и либералом. Когда пришла революция, он искренне - как и многие его сограждане - поверил, что наступил золотой век и что в его прекрасной стране установится теперь лучший в мире порядок. Как талантливого юриста его избрали членом Конвента, и в 1792 году он отбыл из Тулузы в Париж, убежденный в величии дела, которому ему предстоит служить. Увидев же, к чему все это привело, он буквально обезумел, и последней каплей, окончательно приведшей его в ужас, стал арест короля. Для Рузе революция означала лишь переход от абсолютной монархии к конституционной, как в Англии, и он ни на минуту не допускал возможность устранения монарха, да еще таким способом.

Мужественно отстаивая свои взгляды, смелые до безрассудства, "он показал себя человеком несгибаемым и принципиальным и защищал Людовика XVI искусно и бесстрашно". Однако Рузе прекрасно знал, чем рискует, действуя подобным образом, и готовился к неминуемому. Его коллега и политический союзник Дюлор рассказывает, что Жак Рузе несколько раз подходил к эшафоту, "чтобы проникнуться чувствами, которые должны испытывать те, чья голова вот-вот упадет с плеч". Он вполне осознавал, что не уживется с чудовищным механизмом революции. Его поведение во время суда над королем, разумеется, привлекло самое пристальное внимание революционного комитета. А когда 31 мая 1793 года он выступил с горячим протестом против осуждения жирондистов, власти решили, что он окончательно перешел границы, и 30 октября Рузе был объявлен вне закона.

В течение полугода ему удавалось еще избегать правосудия, но 18 марта 1794 года по чьему-то доносу его бросили в тюрьму кармелитов, и это означало для него верную смерть. В то время как каждый сидевший в этой тюрьме прилагал все усилия к тому, чтобы о нем забыли, Рузе - мы имеем доказательства этому в материалах Национального архива - поступал наоборот. Он не переставал беспокоить "своих дорогих коллег" сообщениями о мелких неполадках со здоровьем: то воспаление глаз... то одолел ревматизм... В конце концов, он даже написал им, что "неплохо бы ему попринимать ванны в Даксе или в Баньере"! А если вспомнить, что его корреспондентами были Робеспьер, Бийо, Сен-Жюст, Колло, Кутон ( деятели Великой Французской революции, члены Комитета общественного спасения), можно себе представить, с каким удивлением читали они письма человека, которому со дня на день должны были снести голову, с просьбой посоветовать, какую водолечебницу лучше выбрать! И - кто знает - может, именно это безрассудство и спасало его в течение четырех месяцев: разве мог подобный шут представлять собой серьезную опасность?.. Кроме того, все эти "бюллетени о здоровье" в конце концов сослужили ему добрую службу: благодаря им, а также тому, что физическое состояние Рузе действительно было не блестящим, его и перевели в пансион Бельома.

Встреча с Мари-Аделаидой стала для него потрясением: все мемуары той эпохи единодушно восхваляют красоту принцессы, в сорок лет сохранившей чудесные белокурые волосы, персиковый цвет лица, грацию и очаровательную улыбку. Но больше всего поразили сурового профессора ее нежность и доброта. Он видел, как она заботится о самых обездоленных узниках, как делит с ними масло и яйца, которые привозят ей обожавшие ее крестьяне... Он был восхищен тем, как она терпима и снисходительна к людям, как глубоко верует, как ласкова и приветлива. И совершенно естественно, что - как пишет Ленотр - "с первых же дней он преклонялся перед нею, преклонялся почтительно и нежно, испытывая столько же сочувствия к несчастьям бедной женщины, сколько и к прелестному философскому спокойствию, с каким она эти несчастья переносила". Сначала удивленная Мари-Аделаида быстро поняла, как прекрасно любить, а особенно - быть любимой.
Произошло ли между ними что-нибудь серьезное? На такой вопрос труднее всего ответить: они были людьми легкомысленного и фривольного XVIII века, и хотя сами подобными качествами не отличались, не могли не испытывать влияния своего времени. Однако все, что нам известно, заставляет думать: пока они были узниками пансиона Бельома, их отношения оставались чисто платоническими. Чувства, которые они испытывали, были слишком новы для них и слишком чудесны, чтобы примешивать к ним физическую страсть или даже просто уступить ей. Мы почти уверены, что их объединяло такое внимание друг к другу, такая нежность, такое несчетное количество милых пустяков, какие возможны только в период ухаживания. Они довольствовались тем, что просто были счастливы, - и разве этого мало? Однако условия их жизни не улучшались: зима 1794-1795 годов выдалась особенно морозной, и в пансионе Бельома не хватало дров. Как, впрочем, и везде.

Свечи, хлеб и прочие съестные припасы становились все большей роскошью. Мари-Аделаида никогда не жаловалась ни на холод, ни на нищету, ни на недоедание; эта женщина, владевшая, возможно, самым большим состоянием во Франции, жила как скромная горожанка с улицы Сантье, но это ей было безразлично. Вот так в течение девяти месяцев принцесса и член Конвента переживали историю любви, сравнимую по нежности разве что с пасторалью Флориана.

В марте 1795 года Рузе освободили. Он занял свое место в Совете пятисот - не столько ради себя самого, сколько ради возможности защищать интересы своей милой подруги. Их расставание было мучительным, было пролито немало слез, но вне стен пансиона депутат мог дать Мари-Аделаиде новые доказательства своей любви: благодаря его деятельному участию, удалось добиться снятия секвестра и возвращения наследникам движимого имущества приговоренных. Лишь в одном он не смог достичь своей цели: хотя он и предложил коллегам отпустить на свободу всех арестованных, принцесса получила возможность выйти из заточения лишь ценой своего изгнания. Декретом от 18 фруктидора вдове Орлеанца и ее невестке, гражданке Бурбон, была предписана депортация. Решение было немедленно приведено в исполнение. В ночь на 25 фруктидора Рузе, чтобы смягчить удар, сам пришел сообщить своей возлюбленной о приговоре и присутствовал при том, как она покидала пансион в окружении эскорта жандармов.

Нечего и говорить о том, как страдали эти два существа! Все могло бы закончиться в тот момент, когда двери пансиона Бельома закрылись за Мари-Аделаидой, когда еще был слышен издалека стук колес ее кареты, покидающей Париж... Но, оказывается, все только начиналось, и первая сцена новой пьесы могла бы выйти из-под пера Бомарше, если бы его привлек в качестве героя пятидесятилетний юрисконсульт: обыскивая карету, таможенники на испано-французской границе обнаружили под картонками и грудой теплых вещей весьма смущенного мужчину; ему только и оставалось, что представиться: "Жак Мари Рузе, член Совета пятисот". Не в силах вынести разлуку с подругой, он нагнал в Кагоре медленный конвой и спрятался за багажом. Но поскольку у него не было ни паспорта, ни официального отпуска, ни приказа о командировке, добросовестные таможенники не смогли позволить ему продолжать путешествие и заперли его в крепости Бельгард. Предоставим слово графу де Дюкосу для рассказа о последовавших событиях: "Проходили часы, герцогиня отчаивалась. Наконец она решила пешком подняться к крепости, где узнала, что военные власти постановили оставить беглеца в своем распоряжении. Несчастная женщина умоляла, плакала, даже потеряла сознание. И, воспользовавшись этим обмороком, ее - полумертвую - усадили в карету и отдали приказ кортежу пересечь границу".

Рузе оставалось только объясниться со своими коллегами - хотя бы для того, чтобы добиться освобождения, - и он сделал это самым трогательным образом: "...если акт верности и великодушия, который подвигнул его на то, чтобы не покидать высокородную даму, чья безопасность так ему дорога, не может быть совместим с его депутатской деятельностью, они могут рассматривать это послание как прошение об отставке". Люди в ту эпоху были снисходительны к влюбленным: Совет пятисот перешел к другим делам, и Рузе смог присоединиться к Мари-Аделаиде в ее изгнании, которое началось в Сарриа, близ Барселоны. Аббат Ламбер, с такой точностью и с такими многочисленными подробностями описавший бедный домик, предоставленный в распоряжение принцессы, ни слова не пишет о месте жительства Рузе. В одном мы можем быть уверены: Жак Рузе не покинул женщину, которую любил, и стал при ней канцлером.

В обмен она добилась для него при испанском дворе титула графа де Фольмона, креста Мальтийского ордена и ленты через плечо ордена Святого Карла Неаполитанского, и это дало графу Дюкосу повод заметить, что Его в высшей степени Католическое Величество "меньше экономит на выдаче грамот, чем при покупке пары занавесок". Влюбленные, которые вскоре после этого, безусловно, стали любовниками, переживали счастливые дни. Но, как нередко бывает в подобных случаях, дети Мари-Аделаиды не желали мириться с внебрачной связью своей матери. Воспитанные в школе мадам де Жанлис, они могли бы иметь больше снисхождения к подобным вещам, но, видимо, память у них оказалась короткой. Сохранилось письмо Луи-Филиппа, тогда еще герцога Орлеанского, которое он отправил королеве Неаполя. Послание написано в Палермо 24 ноября 1810 года: "Пусть она (речь идет о матери) еще раз подумает, чем вызваны ее обиды на детей; она увидит, что они сводятся к тому, что ей хотелось бы видеть больше внимания с нашей стороны по отношению к человеку, для которого мы и так сделали много больше, чем моя мать когда-либо желала для себя самой, и к не менее необоснованному упреку в том, что нами были радушно приняты те люди, кто, не сумев сойтись характерами с вышеупомянутым персонажем, был изгнан из ее дома; в результате они остались вдвоем, от чего пострадали как мы, так и она сама, потому что вы можете не сомневаться, мадам: она очень страдает..."

Бедная Мари-Аделаида! Напрасно она надеялась на спокойную и счастливую жизнь с тем, кто столько лет утешал ее в несчастьях. Они вернулись во Францию в 1814 году и обосновались в замке д'Иври. Принцесса и тогда еще ходатайствовала за бывшего члена Конвента: "10 января 1818-го, через посредство... для короля..." В этом прошении она испрашивала "...разрешения для господина графа де Фольмона носить Константинов орден Святого Георгия Двух Сицилий, поскольку вышеупомянутый господин де Фольмон, которому я стольким обязана, был всегда верен дому Бурбонов и законной власти и весьма достойно вел себя в столь трудных обстоятельствах..." Несмотря на официальный тон - какое прекрасное свидетельство любви! Мария-Аделаида хотела остаться верной своему возлюбленному и после смерти. С 1817 года она начинает строить в Дрё, на месте разрушенной во время революции часовни, новую и приказывает установить в склепе два надгробия из белого мрамора, совершенно одинаковых и расположенных совсем близко друг к другу - одно для себя, другое для Рузе.

Жак Рузе скончался 21 марта 1820 года, и герцогиня, которая в разлуке с другом "не думала больше ни о чем, кроме смерти", воссоединилась с ним в вечности 23 июня 1821 года. Они любили друг друга больше трех десятилетий. А через несколько лет произошел эпизод, от которого не отказался бы и Шекспир. Взойдя на престол, король Луи-Филипп приказал построить большую церковь вокруг маленькой часовни, возведенной его матерью. Он хотел привести в порядок все захоронения склепа, потревоженные революцией, и остался один среди костей, выброшенных из своих могил в 1793 году, чтобы с благоговением разобрать их. Он не разрешил никому помочь ему в этом священнодействии. - Эти бедные покойники и так уже достаточно потревожены... Оставьте меня с ними одного! Король "закрылся на добрую часть ночи в пещере с мертвецами и раскладывал кости на расстеленных простынях, и рассматривал их, и измерял, и сортировал при свете лампы..." И вот в такой обстановке Луи-Филипп решился на посмертную и, надо сказать, смехотворную месть: единственная могила, которая осталась в подземелье, была могила графа де Фольмона.

Более того: мраморное надгробие, под которым покоились останки, было разбито, а на стене повесили простую табличку, на которой - вольно или невольно - было искажено даже имя несчастного усопшего: "Жак-Мари Розей, граф де Фольмон, скончался в Париже 21 марта 1820-го". Законная семья восторжествовала. Все встало на свои места.

Прежде чем закончить эту статью, нам придется ответить на один вопрос, который очень волнует историков: состояли ли в браке Мари-Аделаида де Пентьевр и Жак Рузе? "Газетт де Франс" от 1 марта 1833 года пишет: "Мать Луи-Филиппа, говорят, была замужем за господином графом де Фоллемоном (!), офицером Его Величества..."; то же самое утверждает и герцогиня де Берри: "Мать короля Луи-Филиппа вышла замуж за какого-то графа де Фоллемона..." Но все это лишь слухи, потому что... Потому что существовала госпожа Рузе, о которой нам почти ничего не известно: она упоминается лишь в переписке Рузе времен его заточения у кармелитов и однажды - в письме Мари-Аделаиды. И действительно, лучше уж ей остаться в тени Истории: ведь в этом любовном романе ей делать нечего.

Забудем о ней - и будем вспоминать во всем его величии и чистоте этот идеальный союз, который, несомненно, был чем-то гораздо большим, чем обычная любовная история.

* adelaida.jpg

(10.38 Кб, 130x130 - просмотрено 2874 раз.)

Последнее редактирование: 25 06 2009, 04:31:24 от Милиса

 

 

Ответ #4: 24 12 2009, 00:22:32 ( ссылка на этот ответ )

Ученые вывели формулу крепкой семьи

Шансы создать крепкую семью увеличиваются у пар, в которых муж старше, а жена умнее, заявила группа экспертов из Швейцарии и Великобритании в исследовании Optimizing the Marriage Market («Оптимизация брачного рынка»), опубликованном в октябрьском номере издания European Journal of Operational Research.

Ученые исследовали 1074 швейцарских пары, состоящих в официальном или гражданском браке более пяти лет, и оценили их по нескольким критериям, в том числе по возрасту, уровню образования и происхождению.

Ученые пришли к выводу, что на крепкие и долговременные отношения могут рассчитывать скорее те пары, в которых у обоих партнеров в прошлом не было разводов, мужчина старше партнерши на пять и более лет, а женщина имеет более высокий уровень образования.

Если женщина на пять и более лет младше своего партнера, то у такой пары в шесть раз больше шансов остаться вместе, чем у обычной пары. Если оба партнера хорошо образованы, то их шансы сохранить семью в два раза выше средних показателей, а если женщина больше времени проводила за учебниками, чем мужчина, то шансы такой пары возрастают в восемь раз.

В исследовании говорится, что женщины и мужчины выбирают себе пару, основываясь «на любви, физическом влечении, схожести вкусов и мнений, а также общих ценностей», однако эксперты уверены, что если учитывать при этом и такие «объективные факторы», как возраст, образование и происхождение, то «это может помочь снизить риск развода в будущем».
Ученые приводят пример певицы Бейонсе и ее мужа музыканта Джей-Зи, у которых, по их мнению, есть все шансы прожить долгую и счастливую жизнь вместе, потому что муж старше жены на 11 лет, а она более образованна. В то же время у голливудской пары Майкла Дугласа и Кэтрин Зета-Джонс, по их подсчетам, шансов значительно меньше, ведь для Дугласа это уже не первый брак.

 

 

Страниц: 1 2 3 ... 5 | ВверхПечать