Максимум Online сегодня: 633 человек.
Максимум Online за все время: 3772 человек.
(рекорд посещаемости был 06 01 2017, 22:59:15)


Всего на сайте: 24665 статей в более чем 1732 темах,
а также 107850 участников.


Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Вам не пришло письмо с кодом активации?

 

Сегодня: 14 12 2017, 01:46:36

Мы АКТИВИСТЫ И ПОСЕТИТЕЛИ ЦЕНТРА "АДОНАИ", кому помогли решить свои проблемы и кто теперь готов помочь другим, открываем этот сайт, чтобы все желающие, кто знает работу Центра "Адонаи" и его лидера Константина Адонаи, кто может отдать свой ГОЛОС В ПОДДЕРЖКУ Центра, могли здесь рассказать о том, что знают; пообщаться со всеми, кого интересуют вопросы эзотерики, духовных практик, биоэнергетики и, непосредственно "АДОНАИ" или иных центров, салонов или специалистов, практикующим по данным направлениям.

Страниц: 1 2 3 4 5 ... 9 | Вниз

Ответ #10: 16 04 2010, 21:50:21 ( ссылка на этот ответ )

Характеризуя состояние медицины на рубеже XVIII и XIX веков, Ф.К. Гартман писал: «Через все помянутые системы… теория болезни и всей врачебной науки достигла такого состояния, где она теперь находится и где врачи от высочайшего умозрения готовы низринуться в глубочайшую пропасть эмпирии», … а… «наибольшее число практических врачей под видом Гиппократовой медицины, натуральной философии, контрастимула, Бруссеева раздражительного способа, магнетизма и гомеопатической системы лечат больного по одной грубой эмпирии».
   Книгу «Общая патология» (1825 г.) Ф.К. Гартмана, из которой взята эта цитата, перевел Д. Велланский. Среди врачевателей начала XIX века в России Данило Михайлович Велланский занимает совершенно особое место. Его влияние выходило далеко за пределы физиологии и медицины и отразилось на общем ходе развития философской мысли; оно распространилось не только в Петербурге, но и в других городах. У Велланского друзей и последователей в Москве было не меньше. Он был знаком с поэтом Жуковским и обсуждал с ним устройство во дворце класса философии; он говорил Жуковскому: «Счастливы народы, где философы царствуют, а цари философствуют». Велланский был тесно связан с видными философами-шеллингианцами своей эпохи: князем и писателем, музыковедом Владимиром Федоровичем Одоевским и профессорами Московского университета М.Г. Павловым и И.И. Давыдовым. Об огромном влиянии Велланского и интересе к нему говорит хотя бы тот факт, что кружок представителей московской интеллигенции предложил ему 20 000 рублей с просьбой прочитать им двадцать лекций.
   Данило Михайлович Велланский прошел трудный путь бедного талантливого юноши, прежде чем добился такой исключительной роли в движении научной мысли в России. Его отец Михаил Кавунник, уроженец Черниговской губернии, был кожевником и дать какое-либо образование детям не мог. Данило Кавунник тяготился своей фамилией и новую фамилию получил от приютившего его помещика Белозерского, который, однажды читая французский роман, задержался на слове «vaillant» (смелый) и окрестил звучной фамилией — Велланский — украинского паренька, к этому времени уже работающего в качестве фельдшера и мечтавшего об образовании.
   Данило Михайлович Велланский — доктор медицины, хирург, физиолог, патолог, академик Императорской Медико-хирургической академии; коллежский советник и ордена Святого Владимира 4-й степени Кавалер.
   Данило родился 11 декабря 1774 года в украинском городе Борзни Черниговской губернии. До 11 лет грамоты не знал, а потом за его образование взялся дьяк. Будучи в острой нужде, Данило обратился к врачу Костенецкого с просьбой принять его на роботу фельдшером. Доктор объяснил ему, что сделать этого не может, так как фельдшер должен знать латинский язык. Тем не менее он решил помочь парню. Один знакомый Костенецкому помещик имел детей, изучавших латинский язык, и Даниле разрешили присутствовать на занятиях. Спустя год Данило появился у доктора Костенецкого с листом бумаги, на котором он самостоятельно написал по-латыни просьбу принять его фельдшером. Удивленный такими быстрыми успехами, врач посоветовал Даниле ехать учиться в Киев в Духовную академию.
   В 15-летнем возрасте Данило поступил в Киевскую Духовную академию. Первые годы учебы он находился в состоянии религиозной экзальтации: мечтал быть архиереем и так много молился и так страстно бил поклоны, что на его лбу постоянно красовалась огромная шишка сизого цвета. Он увлекся в 18 лет чтением светской и научной литературы, и постепенно мысль о духовной карьере стала отходить на задний план. Не оставляя академии, он устроился учителем к детям помещика Хрущова. Перед ним была поставлена задача — за два года подготовить их к поступлению на службу в гвардию. В счет оплаты Данило попросил, чтобы и его с детьми помещика определили в гвардию. Однако вскоре его планы круто изменились. Стало известно, что из академии должны послать 5 человек за границу для изучения медицины. В кандидаты попадут только те, кто лучше других учится. Данило свой шанс не упустил.
   Его просьбу удовлетворили, и он выехал в Петербург, чтобы оттуда проследовать за границу. Только он приехал в град Петра, как разнеслась скорбная весть — умерла Екатерина II. На престол взошел сын Павел. Распоряжение Екатерины II, касающееся поездки молодежи за рубеж, было отменено из-за смутного положения во Франции. Велланский время попусту не тратил. Пока суд да дело, он определился в 1796 году в медико-хирургическое училище, преобразованное в 1798 году в Петербургскую Медико-хирургическую академию. Вскоре на престол взошел Александр I, и политика Екатерины направлять способную молодежь на учебу за границу была вновь востребована. В 1802 году Велланский выехал за рубеж.
   26-летний Велланский, находясь в 1802–1805 годах за границей, увлекся натурфилософией, которой занимался под руководством Ф. Шеллинга и его ученика и последователя Окена и остался до конца жизни их приверженцем. Своими незаурядными способностями Велланский обратил на себя внимание и добился привилегированного положения, стал любимым учеником Шеллинга — выдающегося философа. Велланский придавал большое значение явлениям магнетизма и теории полярности Окена, корни которой уходят в особое понимание и универсализацию явлений магнетизма.
   Лоренц Окен (Lorenz Oken, 01.08.1779– 11.08.1851), настоящая фамилия Оккенфус — немецкий естествоиспытатель, профессор Йенского университета (с 1807 г.), ректор Цюрихского университета (с 1832 г.). Издавал с 1817 года журнал «Isis oder Encyclopadische Zeitung». В 1822 году он основал Общество немецких естествоиспытателей и врачей, проводил ежегодные съезды. Совместно с И. Гёте Окен выдвинул «позвоночную» гипотезу, считавшуюся общепринятой. Согласно ей происхождение и строение черепа представляют собой ряд видоизмененных и слившихся между собой позвонков.
   Здесь же Велланский познакомился с работами брата Ф.Шеллинга, Карла Эберхарда Шеллинга (1783–1855), врача из Штутгарта; и с замечательным магнетическими опытами Ван-Герта, опубликованными в форме дневника. Ван-Герт (Герт Петер Габриэль ван, 1782–1852), ученик Гегеля, чиновник главного департамента римско-католического культа в Голландии, по словам своего учителя, человек «основательный, богатый мыслями и весьма сведущий в новейшей философии».
   В 1805 году Велланский вернулся на родину и вскоре защитил докторскую диссертацию на латинском языке. Надо заметить, что в его диссертации была представлена новая наука, которая не была знакома даже самым образованным ученым в России. Поэтому неудивительно, что не нашлось ни одного оппонента при защите, несмотря на то что для этого было отведено три дня. Защита прошла без возражений, Велланскому присвоили степень доктора и назначили адъюнктом кафедры ботаники и фармакологии, возглавляемой профессором Рудольфом. После смерти шефа в 1809 году Велланского перевели адъюнктом кафедры анатомии и физиологии профессора Загорского.
   Медицинская карьера Велланского выглядит впечатляюще: 1799 года — подлекарь, 1801 год — кандидат медицины, с 1802 года — лекарь. В 1807 году он утвержден в степени доктора медицины и хирургии. В Медико-хирургической академии Велланский преподавал ботанику, фармацию, анатомию, но главным образом специализировался по физиологии и патологии. Некоторое время он был адъюнктом кафедр терапии и патологии, ботаники и фармакологии, анатомии и физиологии. В 1814 году он становится ординарным профессором, а в 1818 году его назначают библиотекарем Академии вместо Джунковского. В 1819 году Велланского назначили заведующим кафедрой физиологии и общей патологии, которую он занимал 18 лет. Звания академика Медико-хирургической академии он удостаивается в том же году. По причине двусторонней катаракты он совсем ослеп, пришлось в 1837 году оставить кафедру.
   Данило Михайлович так любил философию и вообще науку, что, даже лишившись зрения, он до самой смерти с юношеским увлечением интересовался находками науки и философии. Он автор книги «Пролюзия к медицине, как основательной науке» (1805 г.), первого сочинения в России, проникнутого идеями натурфилософии. В 1812 году Велланский публикует свой первый большой труд (464 стр.) под названием «Биологические исследования природы в творящем и творимом ее качестве, содержащие основные очертания всеобщей физиологии», который является философским обобщением наук о природе. В этом труде Велланский резко критикует все больше и больше дающий себя знать экспериментальный метод в биологии. Он заявляет, что «анатомия, физиология, физика, химия, механика и прочие науки, основанные на опытах в нынешнем состоянии их, то есть не озаренные шеллигианской философией, суть не что иное, как пустые здания».
   Судьба этих книг чрезвычайно интересна. С одной стороны, выход в свет их, в частности «Биологические исследования природы в творящем и творимом ее качестве, содержащие основные очертания всеобщей физиологии», встретил затруднения из-за отрицательного отношения церкви. Только вмешательство питомца новиковской Педагогической семинарии — митрополита Михаила Десницкого, который выступил в Синоде в защиту Велланского, помогло книге увидеть свет. Следующей вышла книга «Опытная, наблюдательная и умозрительная физика» (1831).
   Как эта первая, так и последующие работы Велланского, полные латинских слов, которым, по словам Герцена, придавали «православные окончания и семь русских падежей», не могли не подвергнуться резкой критике. Рецензент журнала «Лицей» так и писал: «Для ученых, знающих латинский язык, лучше было писать на латинском языке, а не знающие этого языка многого не поймут в настоящем произведении». Рецензия «Лицея» резко ставила вопрос о литературном стиле работы Велланского. Рецензия не отбрасывала полностью роль умозрений. Она подчеркивала разницу обоснованных умозрений от «пустых мечтаний». И если в трудах Велланского и имелось очень мало «пустых мечтаний», очень много необоснованных схем и апологий, которыми так полна натурфилософия Окена, то вместе с тем своими трудами Велланский высоко поднял роль теории в понимании явлений органической природы, через ряд последовательных звеньев связанных с явлениями природы неорганической. Взгляд Велланского на человека как на часть природы был передовым и имел большое значение в формировании мышления врачей и философов.
   Один из первых русских академиков-медиков, Данило Михайлович Велланский был поклонником Галля и Месмера. Небезынтересно, что Велланский был первым теоретиком месмеризма на Руси. Он в 1818 году перевел книгу Карла Клуге «Животный магнетизм, представленный в его историческом, практическом и теоретическом изложении».
   На протяжении всей своей научной деятельности Велланский исключительное внимание уделял вопросам животного магнетизма, причем высоко ставил теорию и практику австрийского врача Месмера. В 1840 году, уже будучи в Москве, Велланский написал труд «Животный магнетизм и теллюризм», но публикация его была запрещена цензурой. Рукопись этой работы хранится в Публичной библиотеке в Петербурге. Через много лет она была издана вторично, но уже в другом переводе. Познакомившись с произведениями Велланского по применению месмеровского магнетизма (гипноза), князь Алексей Владимирович Долгорукий стал лечить больных животным магнетизмом.
   Интерес академика Велланского к вопросам животного магнетизма совпадает с интересами определенного круга его современников. Анненков писал о Пушкине, что он в беседе с казанской поэтессой Фукс говорил: «О значении магнетизма, которому верит вполне». Вопросами животного магнетизма были увлечены и писали о них крупные философы и литераторы — В.Ф. Одоевский, Сенковский, Н.А. Полевой и Греч. Нашумевший в 30-х годах XIX века роман Греча «Черная женщина» касается также загадочных явлений животного магнетизма в том виде, в каком они представлялись его современникам.
   Если первый учебник физиологии на Руси под названием «Основное начертание общей и частной физиологии, или физики органического мира» (1836 г.) выпустил в свет академик Велланский, то первым физиологом на Руси был Петр Васильевич Постников (род. Ок. 1676 г.) — внук подъячего Аптекарского приказа Тимофея Постникова. По указу Петра Великого в 1692 году Петр Постников отправляется учиться медицине в знаменитый Падуанский университет. Затем в Голландии у Рюиша (1638–1751) набирается знаний, в частности научился бальзамированию усопших.
   Академик Велланский скоропостижно скончался 11 марта 1847 года.

 

 

Ответ #11: 14 10 2010, 18:36:28 ( ссылка на этот ответ )

Аксель Мунте. Врач, умевший мечтать

Крещение Капри

«Если бы я был Богом, то сделал бы себе кольцо, в которое вставил бы Капри», — писал Максим Горький о легендарном итальянском острове. Со времен Горького, да что там — императора Тиберия, который провел на Капри 11 последних лет жизни, основные ингредиенты каприйской красоты остались те же: голубые бездны, огромные чайки-буревестники, пронзительно кричащие над морем, и напоенный соснами воздух. Именно таким в 1876 году увидел Капри и 19-летний молодой студент-медик Аксель Мунте. В Италию он приехал по несчастью. Врачи нашли у него легочное кровотечение и решительно заявили: единственное спасение — поездка на юг, к морю. Мунте отправился на Капри. И увидев остров, обомлел.

С детства он рос среди суровой скандинавской красоты, верил в троллей и гномов — а оказался среди ярких красок и буйства средиземноморской природы. Но поразили не только они. Здесь, вдали от материковой цивилизации, в первозданном хаосе покоилась старина. Старый крестьянин Винченцо, знакомец Акселя Мунте, день за днем прилежно «корчевал» в своем винограднике мраморные колонны, капители, обломки статуй и фресок времен Тиберия, не ведая, что имеет дело с сокровищами. Здесь еще дышала жизнью античность...

«В таком месте жить и умереть — если только смерть может победить вечную радость такой жизни! Какая дерзкая мечта заставила забиться мое сердце, когда мастро Винченцо сказал, что он становится стар и что его сын просит продать дом? Какая дикая фантастическая мысль возникла в моем мозгу, когда он ответил, что часовня никому не принадлежит? А почему не мне? Почему я не могу купить дом мастро Винченцо, соединить дом и часовню виноградными лозами и кипарисовыми аллеями с белыми колоннадами лоджий, украшенных мраморными скульптурами богов и императоров...»

Так много лет спустя Аксель Мунте вспоминал в книге «Легенда о Сан-Микеле» тот момент, когда он впервые осознал мечту своей жизни. Построить дом на вершине чудесного острова — эта дерзновенная мысль показалась такой несбыточной, что он закрыл глаза, стараясь прогнать ненужные иллюзии... Но вдруг почувствовал чье-то незримое присутствие.

«Рядом со мной стояла высокая фигура в красном плаще.

- Все это будет твоим, — сказал мелодичный голос, и рука описала круг над сверкающей землей. — Часовня, дом, сад и гора с ее замком — все это будет твоим, если ты готов заплатить!»

Аксель Мунте заплатил за эту мечту всей своей жизнью.

Сильнее страха

Не то чтобы медицина была его призванием — изначально он этого не знал. Но с самого детства Аксель, сын аптекаря из маленького шведского городка Оскарсхамне, тянулся к природе. Часами он мог бродить по лесу, слушая птиц, наблюдая за жизнью муравьев, беседуя с морем. Маленький Аксель постоянно приносил в дом бродячих кошек и собак, белых мышей и морских свинок. А потому никто не удивился, когда в 1874 году он поступил на медицинский факультет Упсальского университета. Образование Мунте завершил уже во Франции, на медицинском факультете Парижского университета, поразив специалистов зрелостью своей дипломной работы, посвященной акушерству. В 1880 году он стал самым молодым дипломированным врачом во Франции. Но сам Мунте никогда не бывал доволен собой. Чтобы поверить в свои силы, ему нужна была настоящая практика. И она не замедлила ворваться в его биографию.

Осенью 1880 года Аксель с молодой женой отправляются на Капри в свадебное путешествие. Путешествие затянулось на целый год: на острове вспыхивает эпидемия брюшного тифа, и Мунте, забыв о себе, лечит больных, рискуя жизнью. За добровольное участие в борьбе с эпидемией он получает орден правительства Италии. С тех пор любую беду, которая происходит в ставшей уже родной Италии, Мунте воспринимает как личную. В марте 1881 года он спасает людей на острове Искья: там только что произошло сильнейшее землетрясение. Через два года, в 1883-м, будучи в Лапландии, из газеты «Таймс» узнает о сильнейшей эпидемии холеры, которая свирепствует в Неаполе. Час спустя он уже трясется в повозке, плывет по реке, пешком преодолевает горные перевалы, едет в товарном вагоне. Стоит посмотреть на карту, чтобы оценить расстояние, отделяющее Лапландию от Южной Италии! Мунте преодолевал его по зову сердца — хотя не скрывал, что очень боялся.

В ту страшную пору люди в Неаполе падали замертво прямо на улицах. По свидетельству Мунте, трупы наполняли дома десятками, и строжайший приказ запрещал откладывать погребение до утра. Ночами напролет в зараженных трущобах, покрытый вшами, среди полчищ озверевших крыс, он старался отвоевать у смерти как можно больше жизней. «Иногда к вечеру я так уставал, что бросался на кровать не раздеваясь и даже не умывшись. Да какой смысл был мыться этой грязной водой, какой толк был дезинфицироваться, когда все кругом было заражено: пища, которую я ел, вода, которую я пил, кровать, на которой я спал, воздух, которым я дышал! Часто меня охватывал такой ужас, что я не решался ложиться спать, страшась одиночества. Тогда я выбегал на улицу и проводил остаток ночи в какой-нибудь церкви».

Холеру в Неаполе сопровождала жуткая нищета. Наблюдать ее со стороны Мунте не мог. Еще учась в Париже, он, по свидетельству товарищей, отдавал все содержимое своего кошелька первому нищему, попадавшемуся на пути. Чтобы помочь несчастным неаполитанцам, Мунте стал писать корреспонденции для шведской газеты «Стокгольмс дагблат». Так началась его литературная деятельность.

Миссия в Мессине

Жизнь подкидывала практикующему врачу столько сюжетов, что трудно было не взяться за перо. К тому же Италия с ее яркой эмоциональной средой была по сердцу выходцу из холодных скандинавских краев: это было постоянное поле для открытий — в людях, в себе, в природе. В 1883 году по приглашению шведского посла в Италии Аксель Мунте переезжает в Рим для постоянной врачебной практики — с одним условием: лето он будет проводить на любимом острове Капри. Все девять последующих лет он практикует, причем становится особенно популярен в светских кругах: к нему едет лечиться вся знать Рима и иностранцы, живущие в Вечном городе.

Не веря в традиционную медицину, Мунте редко прописывал лекарства. Он старался доискаться истинных причин болезни и убеждал больных, чтобы они сами решительно боролись с недугом. Люди ехали к нему, скорее, за словом, чем за конкретным рецептом. По рассказам современников, сила оптимизма доктора Мунте граничила с гипнозом. Именно эта сила помогла выжить и многим из тех, кого 29 декабря 1908 года настигло страшное землетрясение в сицилийском городе Мессина. В те дни стихия похоронила под обломками около 80 тысяч жителей. И снова врач не мог остаться в стороне. На месте еще вчера цветущей Мессины он застал пепелище: тысячи трупов и еще живые, искалеченные люди на улицах, стоны, несущиеся из-под завалов, пылающие руины, мародеры... Землетрясение поразило не только Сицилию: разрушены были многие поселения в соседней материковой области — Калабрии. «Еще ужаснее был вид маленьких, разбросанных среди апельсиновых рощ прибрежных селений, — позже напишет Мунте. — Сцилла, Каннителло, вилла Сан-Джованни, Галлико, Арки, Сан-Грегорио — эта прекраснейшая область Италии превратилась теперь в огромное кладбище, где среди развалин лежало более тридцати тысяч мертвецов и много тысяч раненых — две ночи они без всякой помощи оставались под проливным дождем, который затем сменился ледяным ветром с гор, а рядом по улицам, обезумев, бегали тысячи полуголых людей и вопили от голода».

Однажды Мунте подобрал во дворе голого младенца и принес в свой подвал. Всю ночь найденыш мирно проспал, посасывая палец доктора. Наутро Мунте отнес его к монахиням в полуразрушенную часовню: там на полу лежало более десятка маленьких детей. Все они плакали от голода: целую неделю в Мессине нельзя было найти ни капли молока. Но жизнь была сильнее смерти: «Меня всегда удивляло, — писал Мунте, — что столько младенцев было извлечено из-под развалин и найдено на улицах живыми и здоровыми. Словно всемогущий Бог оказал им больше милосердия, чем взрослым». Высшие силы хранили и самого врача: несколько спокойных и сытых ночей он провел в трущобах в обществе отъявленных разбойников, имевших за плечами убийства и грабежи. Мунте не знал об этом: бандиты были с ним обходительны и добры. Только внезапное вторжение карабинеров в их убежище открыло доктору глаза...

Ему казалось, он не делал ничего особенного: «...то, что я сделал в Мессине, было ничтожно малым в сравнении с тем, что на моих глазах с риском для жизни делали сотни безвестных, нигде не упомянутых людей... Правда, я с помощью искусственного дыхания вернул к жизни некоторое число полузадохнувшихся людей, но кто из врачей, сестер и служащих береговой охраны не сделал того же!» Мунте действительно не делал ничего особенного. Он просто исполнял свой долг. А медаль от правительства Италии за спасение пострадавших от землетрясения воспринял как нечто лишнее и незаслуженное.

Сотворение Сан-Микеле


Подняться в верхнюю часть острова Капри — Анакапри — сегодня можно по дороге-серпантину. Суета нижнего города с его яхтами, гостиницами и толпами туристов остается далеко внизу. Несколько сот метров по указателю «Вилла Сан-Микеле» — и вдруг замечаешь, что наступила тишина. Ее нарушают лишь птицы, поющие в вершинах деревьев так искусно, что закрадываются сомнения: уж не магнитофонную ли запись включили для простодушных приезжих? Но нет, здесь все настоящее: и птицы, и старинная вилла, заросшая плющом, и античные скульптуры в нишах, и освежающий плеск фонтана в полуденную жару. Даже розовый мраморный сфинкс, бесстрастно взирающий на бирюзовую гладь моря и подернутые туманом соседние острова, — настоящий...

Каждое лето, с тех пор как Мунте поселился в Италии, он медленно приближался к своей мечте. Виллу Сан-Микеле, приютившуюся на высокой скале с видом на безграничную морскую синь, доктор строил своими руками в течение многих лет. Слава врача присылала к нему богатых пациентов, в том числе и королевских особ, а вместе с ними и щедрые гонорары для завершения строительства. Мунте не гнушался такими деньгами, ведь всех бедных пациентов Капри он лечил совершенно бесплатно.

Летние месяцы на Капри были полны упоительных трудов и открытий: копая землю или разбирая каменную стену, Мунте с помощниками то и дело находили античные скульптуры, обломки колонн, кувшины с римскими монетами. Все это тут же становилось частью окружающего пространства. Нашел свое место и египетский сфинкс, которому и сегодня невозможно заглянуть в глаза: его лицо повернуто в сторону моря и видеть его могут лишь птицы, парящие над пропастью.

«Птицы! Птицы! Насколько счастливее была бы моя жизнь на этом прекрасном острове, если бы я меньше любил их», — писал Аксель Мунте. Каждую весну и осень тысячи перепелов, ласточек, дроздов, бекасов, соловьев прилетали на Капри отдохнуть после долгого перелета через Средиземноморье, не ведая, что здесь их ждали с распростертыми сетями ловцы птиц. Сети были растянуты по всему склону горы Барбаросса вплоть до виллы Сан-Микеле. К вечеру в деревянных ящиках птицеловы отправляли свою добычу на потребу гурманам, в рестораны.

Битва Акселя Мунте за птиц с собственником горы успеха не принесла. Остались без ответа и обращения знаменитого врача к префекту Неаполя, королеве Италии и даже Папе. С отчаяния доктор принялся стрелять из старинной английской пушки каждые пять минут с полуночи до восхода солнца — в надежде отпугнуть птиц от роковой горы. Но ее хозяин подал на доктора в суд и выиграл. И тогда Мунте продал часть своей античной коллекции  и... выкупил гору. С тех пор, по рассказам жителей острова, птицы на вилле Сан-Микеле поют особенно громко.

***

Достроив свою виллу, доктор Мунте понял, что теряет зрение. Ему было уже под 90. Чтобы сберечь слабеющие глаза, он был вынужден переселиться в башню, где солнце не было столь палящим, как на его любимой вилле. Предсказание незнакомца в красном плаще сбылось: за мечту пришлось заплатить сполна. Видеть ее воплощенной доктору было суждено всего несколько лет. Но важнее и увлекательнее был сам путь к этой мечте. Спасая холерных больных в Неаполе, вытаскивая раненых из-под обломков на Искье и в Мессине, исцеляя королей и нищих, доктор Мунте всегда придерживался одного правила — и ни разу об этом не пожалел. Это правило он оставил нам в своей книге «Легенда о Сан-Микеле»: «Чем скорее мы поймем, что нашу судьбу решаем мы сами, а не звезды, тем будет лучше для нас».

* Аксель Мунте на Капри. 1888-1889.jpg

(29.46 Кб, 240x345 - просмотрено 426 раз.)

* Аксель Мунте со своими собаками на горе Барбаросса. 1903.jpg

(18.55 Кб, 240x331 - просмотрено 649 раз.)

* Вилла Сан-Микеле.jpg

(33.75 Кб, 240x394 - просмотрено 425 раз.)

* Библиотека Акселя Мунте..jpg

(15.38 Кб, 240x168 - просмотрено 2894 раз.)

 

 

Ответ #12: 14 10 2010, 18:44:05 ( ссылка на этот ответ )

Анри Дюнан — основатель «Красного Креста»

Он основал крупнейшую мировую организацию помощи раненым, стал первым лауреатом Нобелевской премии мира и умер в нищете, отдав все деньги на благотворительные цели. Его имя мало кому известно, но его творение знают все.

Жан Анри Дюнан родился 8 мая 1828 года в Женеве в семье негоцианта Жана Жака Дюнана, входившего в правящий совет города. Родители, искренне верующие люди, с детства старались научить сына не только предпринимательской сметке, но и человеколюбию, состраданию, стремлению делать добро. Дюнан увлекается экономикой, религией, общественной деятельностью. С 18 лет днем он учится экономике, а по вечерам посещает бедняков и больных. С 20 лет по воскресеньям он приходит к узникам городской тюрьмы, общается с ними, стараясь поддержать их, сохранить в них веру в людей и в Бога. После окончания колледжа он поступает стажером в банк.

В 26 лет Дюнан приезжает в Алжир и работает в представительстве женевского банка, не оставляя и своей благотворительной деятельности, принимая активное участие в борьбе против рабства. В 1859 году он решает открыть собственное предприятие и создает акционерное общество мельниц Мон-Джемиля, для финансирования которого приглашает друзей и родственников. И вот собран достаточно большой капитал, выбрано хорошее место, мельница оснащена современным оборудованием. Для окончательного осуществления планов остается получить землю. Но здесь Дюнан сталкивается с непреодолимым бюрократическим противодействием. Не добившись успеха в переговорах с алжирскими чиновниками, он отправляется в Париж, обивает пороги различных ведомств. Безрезультатно. Дюнан не опускает руки и с присущим ему упорством и целеустремленностью решает обратиться к последней инстанции — императору. Наполеон III находится в это время в Сольферино во главе французской армии, которая вместе с итальянскими союзниками готовится отразить вторжение австрийских войск. И Дюнан отправляется в Италию.

Как приходят в жизнь человека события, которые полностью меняют ее? Стечение обстоятельств? Судьба? А может быть, в каком-то смысле человек сам создает свою судьбу, призывая те ситуации, к которым он готов и через которые должен пройти?

В Италии Дюнан становится свидетелем одной из самых жестоких и кровопролитных битв XIX века — битвы при Сольферино (24 июня 1859 г.). Итогом этого сражения стало 40 тысяч убитых и раненых.

«25 июня солнце осветило самое ужасное зрелище, какое только может представить себе человеческое воображение, — рассказывает Дюнан. — Все поле битвы усеяно трупами людей и лошадей; дороги, канавы, овраги полны мертвыми телами, а в окрестностях Сольферино земля буквально сплошь покрыта ими... Несчастные раненые, которых поднимают в течение дня, мертвенно бледны и совершенно обессилены; у некоторых, особенно у тяжелораненных, взгляд отупелый, они точно ничего не понимают, но это... не мешает им ощущать страдания; иные возбуждены и содрогаются от нервной дрожи; другие, с воспаленными, зияющими ранами, точно обезумели от жестоких страданий; они умоляют их прикончить и с искаженными лицами бьются в предсмертных судорогах... Всевозможные осколки, обломки костей, клочки одежды, земля, куски свинца раздражают раны и усиливают мучения раненых». Тела погибших погребают в течение трех дней.

Ближайший город Кастильон весь заполнен ранеными. 9000 человек лежат на улицах, в церквях, на площадях. Не в силах остаться в стороне, Дюнан активно включается в оказание помощи раненым, организует добровольцев. У него нет никаких медицинских знаний, но он как умеет накладывает повязки, приносит еду, воду, табак. Даже просто разговаривает с ранеными, многие из которых находятся в очень подавленном состоянии, так как им не оказывается никакая помощь. Дюнан помогает всем — и своим, и солдатам противника — и убеждает в таком подходе остальных добровольцев. Его призыв «Tutti Fratelli» («Все мы братья») стал в дальнейшем девизом системы помощи.

Он оказался в это время в этом месте по чистой случайности. Он мог бы просто пройти мимо — как это и сделали многие другие. Но не смог. Может быть, именно это и отличает настоящего Человека?

Медицинская служба армии в те времена была очень немногочисленна и не могла справиться с таким количеством раненых. В городе всего шесть французских врачей. «В течение первой недели после сражения раненых, про которых доктора говорили „тут ничего нельзя сделать», оставляли без всякого ухода, и они умирали совершенно заброшенными. И это было вполне естественно, ввиду ограниченного количества фельдшеров и огромной массы раненых. Это жестоко и ужасно, но неизбежно; нельзя терять драгоценное время на безнадежных, когда оно нужно тем, кого еще можно спасти». «Сколько молодых венгерцев, чехов, румын, только что поступивших на военную службу, пали от усталости после сражения или от потери крови, и даже легкораненные — погибли от голода и истощения!»

В эти страшные дни у Дюнана рождается идея создания системы добровольных медицинских обществ, которые могли бы оказывать помощь раненым во время войны. «Как нужны были бы в этих городах Ломбардии сотня-другая добровольных фельдшеров и фельдшериц, но опытных, знающих свое дело!.. Действительно, что могла сделать в громадном и спешном деле горсть единичных личностей, как бы ни были они воодушевлены добрыми намерениями». «...Если б было достаточно лазаретной прислуги, чтоб поднимать раненых на равнинах Медоля, в оврагах Сан-Мартино и на холмах Сольферино 24 июня, несчастные не оставались бы по несколько часов без помощи, в страшной тоске и страхе быть забытыми и не делали бы неимоверных усилий, только ухудшающих их положение, чтоб подняться, невзирая на жестокие мучения, в надежде, что их увидят и принесут носилки. И, наконец, на другой день, не грозила бы еще худшая опасность живому быть похороненным с мертвыми!»

Является ли слабостью способность чувствовать чужую боль как свою собственную, если не острее? Или, наоборот, такое сострадание становится движущей силой, позволяющей человеку совершать казалось бы невозможное?

Несколько дней перевернули жизнь Анри Дюнана. Так и не встретившись с императором, он возвращается в Женеву и пишет книгу «Воспоминание о битве при Сольферино», в которой натуралистично описывает всю ту ужасную оборотную сторону войны, о которой в те времена было не принято говорить. В ней он высказывает и свои идеи организации добровольных обществ помощи раненым.

Книга оказалась своевременной и оказала сильнейшее воздействие на многих людей. Со всех концов Европы к Дюнану приходят письма. Его идеи начинают воплощаться в жизнь. В феврале 1863 года в Женеве организуется небольшой комитет, ставящий своей целью создание таких добровольных обществ. Дюнан — секретарь комитета. Ведутся переговоры с правительствами разных стран, идет подготовка к международной конференции, которая объединила бы усилия национальных групп помощи.

Дюнан рассылает письма правительствам разных стран, излагая свои идеи, лично встречается со многими из них. И вот, благодаря его усилиям и неимоверной энергии, 29 октября 1863 года 39 делегатов из 16 стран встречаются в Женеве. Подписывается договор, известный как Женевская конвенция. В него вошли такие важнейшие положения, как гарантия неприкосновенности для тех, кто оказывает помощь, введение для этих людей опознавательного знака — красный крест на белом фоне (видоизмененный швейцарский флаг — как знак признательности стране, представитель которой выдвинул эти идеи). 29 октября 1863 года считается днем рождения Красного Креста. Менее чем через два месяца открывается первое Общество помощи в Вюртенберге. В течение следующего года открываются еще 10 обществ Красного Креста: в герцогстве Ольденбургском, в Бельгии, Пруссии, Дании, Франции, Италии, Макленбурге, Испании и Германии.

8 августа 1864 года на Конференции Международного комитета по оказанию помощи раненым эмблема Красного Креста обретает особый статус: теперь она обеспечивает защиту людям, которые ее носят, средствам передвижения, зданиям. Это было узаконено межправительственным соглашением — «Женевской конвенцией об улучшении участи раненых и больных воинов во время сухопутной войны», подписанной 22 сентября 1864 года.

Основополагающие принципы Движения Красного Креста

Гуманность. Международное Движение Красного Креста и Красного Полумесяца, порожденное стремлением оказывать помощь всем раненым на поле боя без исключения или предпочтения, старается при любых обстоятельствах как на международном, так и на национальном уровне предотвращать или облегчать страдания человека. Движение призвано защищать жизнь и здоровье людей и обеспечивать уважение к человеческой личности. Оно способствует достижению взаимопонимания, дружбы, сотрудничества и прочного мира между народами.

Беспристрастность. Движение не проводит никакого различия по признаку расы, религии, класса или политических убеждений. Оно лишь стремиться облегчать страдания людей, и в первую очередь тех, кто больше всего в этом нуждается.

Нейтральность. Чтобы сохранить всеобщее доверие, Движение не может принимать чью-либо сторону в вооруженных конфликтах и вступать в споры политического, расового, религиозного или идеологического характера.

Независимость. Движение независимо. Национальные общества, оказывая своим правительствам помощь в их гуманитарной деятельности и подчиняясь законам своей страны, должны, тем не менее, всегда сохранять автономию, чтобы иметь возможность действовать в соответствии с принципами Красного Креста.

Добровольность. В своей добровольной деятельности по оказанию помощи Движение ни в коей мере не руководствуется стремлением к получению выгоды.

Единство. В стране может быть только одно общество Красного Креста или Красного Полумесяца. Оно должно быть открыто для всех и осуществлять свою гуманитарную деятельность на всей территории страны.

Универсальность. Движение является всемирным. Все национальные общества пользуются равными правами и обязаны оказывать помощь друг другу.


Задумаемся на минуту. За два года пройден путь от создания комитета из пяти человек до подписания международного соглашения правительствами 16 стран (причем Женевские конвенции до сих пор считаются одними из наиболее стойких соглашений международного права). И все это было сделано в основном благодаря усилиям и борьбе одного человека!

Из-за разногласий, возникших с членами Комитета, Дюнан, хотя и остается его секретарем до 1867 года, дальше продолжает действовать практически в одиночку. Он выступает также за предоставление защиты военнопленным, раненым и потерпевшим кораблекрушение на флоте. Между тем, алжирское предприятие Дюнана, которому он уже давно не уделял внимания, развалилось. В 1867 году Дюнан объявляется банкротом и подвергается резкому осуждению со стороны женевской общественности. Несмотря на это, в том же году он объявляется почетным членом Комитетов Красного Креста Австрии, Голландии, Швеции, Пруссии и Испании. И все же, так как одним из условий членства в МККК был определенный материальный достаток, желая избежать кривотолков, Дюнан вынужден подать в отставку с поста секретаря Международного Комитета. Отставка принимается.

Есть расхожее выражение: «человек не от мира сего». Таких людей не волнует материальное благосостояние, положение в обществе — они живут ради одной идеи, в которой видят свое предназначение, и посвящают ей все свои силы, весь свой талант. Не правда ли, странно звучит применительно к деловому человеку? Однако Анри Дюнан полностью соответствует этому образу.

1870 год. В Европе новая война (между Пруссией и Францией). Несмотря на катастрофическое финансовое положение, Дюнан снова помогает раненым. Он активно участвует в снаряжении медицинских лазаретов, которые французское Общество помощи раненым отправляет на фронт. Посещает раненых в больницах Парижа. Именно по предложению Дюнана вводятся в обращение солдатские медальоны, позволяющие опознавать погибших и тяжелораненых.

Многие идеи Дюнана опередили его время. Например, понимая необходимость просвещения людей, он берется за осуществление проекта международной библиотеки. Первые книги начали выходить в 1869 году, но война помешала реализации этого проекта. В 1874 году Дюнан снова заявляет о себе, выступая инициатором компании против работорговли. 1 февраля 1875 года в Лондоне состоялось последнее общественное выступление Дюнана. Его материальное состояние на нуле.

Забытый почти всеми, Дюнан десять лет пребывает в безысходной нищете. Он странствует пешком по Эльзасу, Германии, Италии, Швейцарии, часто не имея денег на еду, скрывая ветхость сюртука с помощью чернил и отбеливая рубашки мелом. Благодаря небольшим денежным средствам, которые стали высылать ему родственники, он поселяется в Хайденском приюте, где живет до конца дней.

Страдал ли он, лишившись всего — состояния, элементарных жизненных условий, общественного признания? Трудно сказать. Но рискну предположить, что эти лишения не были для него ужасными. Ведь то, что он утратил, не играло существенной роли в его жизни. А то, что было в ней главным, отнять у него не мог никто — милосердие, сострадание, готовность откликнуться на чужое горе, способность жить ради других.

К 1895 году Красный Крест существует уже в 37 странах мира, Женевская конвенция об обращении с ранеными подписана 42 государствами. В том же году мир снова вспоминает о Дюнане благодаря журналисту Вильгельму Зондреггеру, которому удается его отыскать. Интервью с Дюнаном становится сенсацией, его перепечатывают ведущие газеты мира. Узнав о бедственном положении Дюнана, русская императрица назначает ему денежную пенсию. Дюнан не притрагивается к этим деньгам, как и к другим денежным субсидиям, и переводит практически все деньги в Красный Крест, оставляя себе лишь минимальные средства на жизнь.

В 1901 году Анри Дюнан становится первым лауреатом Нобелевской премии мира, разделив ее с Фредериком Пасси. Полученную крупную денежную сумму он передает на благотворительную деятельность в Швейцарии и Норвегии.

Дюнан умирает 30 октября 1910 года. Надгробный камень на его могиле изображает опустившегося на колени человека, подающего воду раненому солдату.

Международное движение Красного Креста
на сегодняшний день

1. Международный Комитет Красного Креста (МККК), созданный в 1863 году, — основатель движения Красного Креста. Штаб-квартира МККК находится в Женеве, его отделения есть практически во всех странах, где существуют национальные общества Красного Креста. МККК занимается в основном вопросами общей организации и координации.

2. Международная Федерация обществ Красного Креста и Красного Полумесяца (МФОККиКП). Федерация, основанная в 1919 году, оказывает помощь и поддержку национальным обществам Красного Креста, разрабатывает и осуществляет программы по оказанию международной помощи при стихийных бедствиях, техногенных катастрофах и т. д.

3. Национальные общества Красного Креста. Существуют более чем в 170 странах мира (в арабских странах, Пакистане, Афганистане, Туркменистане, Узбекистане, Таджикистане, Азербайджане — общества Красного Полумесяца, в Иране — Общество Красного Льва и Солнца). Национальные общества помогают своим правительствам, осуществляя программы оказания помощи во время вооруженных конфликтов, при стихийных бедствиях, оказывают гуманитарную помощь и т. д.

* Анри Дюнан, основатель Красного Креста.jpg

(17.82 Кб, 250x325 - просмотрено 615 раз.)

* Марка в честь Анри Дюнана, выпущенная в Конго.jpg

(35.1 Кб, 280x227 - просмотрено 3210 раз.)

 

 

Ответ #13: 23 11 2010, 02:21:08 ( ссылка на этот ответ )

Давно врачи искали средства против оспы — страшного божьего наказания. Эмпирические наблюдения показывали, что человек, раз перенесший оспу, застрахован от вторичного заболевания. Это дало основание предполагать, что лучше искусственно заражаться, выбрав для этого время, когда организм особенно силен и поэтому имеет больше шансов счастливо перенести болезнь.
   Однако привитию оспы чинилось множество преград. Например, в 1745 году Парижский медицинский факультет такую прививку назвал «легкомыслием, преступлением, средством магии». И это несмотря на то, что все прямые потомки Людовика XVI погибли от оспы. Не стал исключением и его пятилетний правнук, известный впоследствии как Людовик XV, сведенный в могилу в мае 1774 года в возрасте 64 года той же оспой. Уверяют, будто гниение монаршего тела было столь сильным, что после смерти пришлось положить его, не бальзамируя, в свинцовый гроб, который, заколотив в двойной деревянный ящик, увезли быстро и тихо в Сен-Дени, где, опустив в могилу, запечатали.
   В Средние века смертность от оспы доходила до 80 %. В Америке целые племена были уничтожены этой опасной болезнью, занесенной туда спутниками Писарро. В конце XVII и начале XVIII столетия оспа приняла размеры истинного бедствия. Когда оспенная эпидемия пришла в Мексику, от нее погибло три с половиной миллиона человек. Апостол учения Шталя, профессор медицины в Галле, Й.К. Юнкер определил цифру ежегодной смертности от оспы в Европе в 400 000 человек. Зараза похищала каждого десятого, поселения пустели, ни одно сословие не было застраховано, особенно велика была смертность среди детей. В одном только Берлине за период 1758–1774 годов умерло от оспы 6705 человек.
   В течение 50 лет оспа унесла одиннадцать членов австрийского императорского дома. Императрица Мария-Терезия, уже будучи в преклонном возрасте, заразилась и едва не скончалась; ее сын, император Иосиф I, супруга Иосифа II и две эрцгерцогини умерли, несмотря на все старания врачей. Из других коронованных особ, скончавшихся от странной заразы, упомянем курфюрста Саксонского, последнего курфюрста Баварского, Вильгельма II Оранского; в семье Вильгельма III — его отца, мать, жену, дядю, двоюродного брата и сестру. Сам он проболел и едва не умер. Далее список продолжает целый ряд членов английского королевского дома.
   Скончался от оспы и русский император Петр II, заразившийся 18 января 1730 года от своего друга князя Григория Долгорукого. Проявилась банальная русская безалаберщина. Долгорукий, у которого болели оспой дети, пришел к Петру II и расцеловался с ним. Через несколько дней у Петра II появились оспины на лице, и через неделю он умер.
   В восточных цивилизациях Китая и Индии искусственное предохранительное средство против оспенной эпидемии — так называемая вариоляция (variola — оспа), то есть метод активной иммунизации против натуральной оспы введением содержимого оспенных пузырьков больного человека, существовало тысячелетия, да и в самой Европе прививка была давно известна. Для этой цели китайцы надевали на своих детей рубашки, снятые с умерших от оспы. На Востоке в ноздри здоровых людей вводили высушенный гной оспенных пузырьков выздоровевшего больного. Здоровый человек болел оспой в легкой форме, а затем получал невосприимчивость к ней на всю жизнь. Этот же способ был известен и в некоторых странах Европы. Но особенно не был распространен, так как был крайне рискованный и часто вел к смерти. Нередко здоровый человек заболевал тяжелой формой. Гарантии дать не мог никто. Это был опасный, но единственный путь борьбы с оспой в то время.
   Первое официальное свидетельство о времени изобретения вариоляции относится к 1717 году. Оно было отмечено женой английского посла в Константинополе леди Вортлей-Монтэгю (M.W. Montagu, 1689–1762). Леди Монтэгю познакомилась в турецкой столице с одной молодой черкешенкой, которая защитила свою внешность от оспы вариоляцией. В это же время Монтэгю получила письмо, присланное ее подругой Сарой Чируэлль из Андрианополя: «Оспа, производящая у нас такое странное опустошение, — пишет Сара, — здесь, благодаря существованию прививок, становится невинной болезнью. Несколько старых женщин делают эту процедуру каждую осень обычно в сентябре, когда спадает жара. Они приносят в скорлупе оспенную жидкость, вскрывают длинной иглой одну из вен и вводят в нее такое количество прививочного материала, какое может удержаться на конце иголки. Суеверные люди делают прививки на лбу, груди и обеих руках, чтобы получить изображение креста, менее суеверные — на ногах и скрытых частях рук. От прививки у них на лице образуются 20–30 пустул, и через 8 дней больные совершенно выздоравливают».
   Греческие врачи, уже давно знакомые с вариоляцией, разъяснили леди Монтэгю значение прививки, и она, убежденная их доводами, произвела вариоляцию себе и двум своим детям. В 1721 году Монтэгю вернулась в Лондон и сообщила о своей счастливой находке. Для проверки ее сообщения произвели прививку натуральной оспы семи преступникам, осужденным на смерть, пообещав им освобождение, если опыт удастся. Когда обнаружилось, что все семеро, подвергнутых вариоляции, прекрасно перенесли прививку и таким образом оказались застрахованными от оспы, тогда все королевское семейство последовало примеру леди Монтэгю.
   После этого вариоляция начала распространяться по Англии и далее по всему континенту. Однако ее распространение проходило не без затруднений и крайне медленно. И это несмотря на то, что в ее защиту раздавалось немало авторитетных голосов. Так, передовые врачи и сам Вольтер настоятельно рекомендовали ее; д`Аламбер статистическими исследованиями доказал, что вариоляция уменьшила смертность от оспы на 2,5 %. Кроме того, привившие себе оспу Екатерина II и Мария-Терезия усердно распространяли вариоляцию среди своих подданных, а Фридрих II в одном из своих писем советует какой-то немецкой княгине, которая потеряла от оспы двоих детей, защитить третьего прививкой оспы, одни врачи указывают на то, что таким образом люди дерзают бороться против высшего предопределения, другие видят в ней дело дьявольское.
   Опасность вариоляции была сравнительно невелика, статистика тех лет показывает, что от привитых 300 человек умирал едва ли один. Но, с другой стороны, вариоляция способствовала усилению оспенных эпидемий. Так, в 1794 году в Гамбурге разыгралась страшная эпидемия благодаря массовым прививкам. В Англии в 1840 году, а в Пруссии в 1835 году запретили вариоляцию в законодательном порядке. Причиной этого было не то, что вариоляция приносит больше вреда, чем пользы. Дело заключалось в другом: вариоляция, излечивавшая в единичных случаях, не дала ощутимых результатов. Наиболее действенное средство нашлось только в 1796 году.
   Английский врач Дженнер в 1776 году, во время одной опустошительной эпидемии, случайно сделал великое открытие о предохранительной силе коровьей оспы. Он заметил, что доярки, переболев коровьей оспой, никогда не заболевают человеческой. Взяв это наблюдение за основу, он разработал способ вакцинации (слово «вакцина» — от латинского «вакка — корова»), который принес спасение миллионам людей от ранее непобедимой болезни. Это было второе рождение оспопрививания. Прививка коровьей оспы распространилась быстро и оказалась абсолютно безопасной.
   Эдвард Дженнер (Jenner) родился 17 мая 1749 году в местечке Беркли графства Глочестер в Англии. Он был третьим сыном в семье состоятельного викария. Начальное образование он получил в приходской школе. Затем изучал хирургию у одного врача в Сёдбери, а в 20 лет отправился к своему земляку в Лондон изучать медицину под руководством Джона Хантера (Hunter, 1728–1793), одного из основоположников экспериментальной патологии и анатомо-физиологического направления в хирургии, основателя научной школы. По словам историка Гэзера, никто из современников не мог с Хантером сравниться по уровню медицинских познаний. Несмотря на большую разницу в возрасте, Дженнера и Хантера связывала сердечная дружба. К слову, Дженнер был недурным музыкантом и поэтом, а Хантер любил искусство.
   Еще будучи учеником сёдберийского врача, Дженнер оказался невольным свидетелем любопытного разговора об оспе. В дилижансе какая-то крестьянка толковала о предохранительной силе коровьей оспы, как о деле общеизвестном среди ее земляков.
   — Я не могу заразиться этой язвой, — говорила она, — потому что у меня была коровья оспа.
   Рассказывают, что Дженнер как-то сказал Хантеру о своих размышлениях, не может ли вакцина (коровья оспа) действительно предохранить от натуральной оспы.
   — Не думай, а попробуй! — получил он ответ
   Эти слова учителя побудили ученика приняться за его знаменитые опыты. Окончив занятия в Лондоне, Дженнер вернулся в родные края, в Беркли, хотя ему предлагали принять участие в кругосветном плавании знаменитого Кука.
   Однажды в семействе одного фермера дочь заболела оспой. Все, кто за ней ухаживал, также заболели, за исключением молодой девушки, которая раньше работала на ферме дояркой. Дженнер догадался, почему эта девушка не заболела, находясь долгое время в контакте с больной. Доктору Дженнеру было известно, что эта девушка как-то при дойке коровы, прикоснувшись к покрытому пустулами вымени, заразилась оспой. Болезнь она перенесла легко, хотя на ее пальцах появились подобные же пустулы (пузырьки), а затем и рубцы. Нетрудно было догадаться, что у нее появился иммунитет.
   Прежде всего Дженнер установил следующий факт: коровья оспа только в определенных пунктах проявляется у животных гноевыми нарывами. Если ее привить человеку, то она у него обнаруживается исключительно на месте прививки. При этом она никогда не вызывает воспалительных процессов в других местах тела.
   Чтобы проверить народное мнение относительно предохранительной силы коровьей оспы, Дженнер подверг несколько лиц, уже перенесших эту болезнь вариоляции. Оказалось, что прививка натуральной оспы совершенно не действует на них, они вновь не заболели. Таким образом, лечебно-предохраняющее значение коровьей оспы было вне всякого сомнения. Лишь после целого ряда подобных опытов Дженнер решился искусственно прививать людям коровью оспу. В течение двадцати лет Дженнер искусственно прививал коровью оспу людям, затем посредством вариоляции проверял, действительно ли они теряют восприимчивость к человеческой оспе.
   Следующей ступенью Дженнера была попытка брать гной для прививки не у коров, а у людей, уже получивших прививку коровьей оспы. К этой стадии он подошел 14 мая 1796 года, когда произвел первую такую прививку, перенесся вакцину с руки молочницы Сары Нельмз на руку 8-летнего мальчика Джеймса Фиппс (Филипса). Прививка обнаружила все признаки коровьей оспы: вокруг надрезов появились краснота и нарывы, температура тела повысилась, но этим и ограничились все болезненные процессы. Впоследствии благодарный Дженнер построил Джемсу Фиппсу дом и сам сажал розы в его саду.
   Плоды прививки совершенно прояснились, когда в июле того же года Дженнер произвел вариоляцию этому мальчику: натуральной оспы у него не возникло. Так наблюдение и опыты окончательно доказали предохранительную силу вакцинации, то есть прививки коровьей оспы. Проверив все факты и убедившись, что ошибки здесь нет, Дженнер публикует свое открытие в сочинении «Inquiry into the causes and effects of the variolae vaccinae» (London, 1798). Он выпустил это сочинение вопреки мнению Королевского общества Англии, которое ранее вернуло ему рукопись, посоветовав не подвергать опасности свою научную репутацию «фантазиями».
   Стоит только вспомнить страшные последствия эпидемий, как станет понятно, какое значение имело открытие вакцинации для медицины. Тем не менее Дженнеру приходилось упорно убеждать в силе предохранительной прививки своих коллег, с которыми он часто встречался в Альвестоне близ Бристоля. В конце концов, он довел их до такого состояния, что медицинское общество его графства грозило исключить его из общества врачей, если он не прекратит надоедать им таким безнадежным предметом. Несмотря на убедительное и ясное изложение Дженнером проблемы, в истории медицины найдется не много открытий, которые возбудили бы такое ожесточенное сопротивление. Английская Королевская Академия наук отказывалась напечатать в своих изданиях сообщение Дженнера об открытии прививки вследствие невероятной смелости высказываемых в нем предложений. Известный лондонский врач того времени Мозелей писал: «Зачем понадобилось это смешение звериных болезней с человеческими болезнями? Не просматривается ли в этом желание создать новую разновидность вроде минотавра, кентавра и тому подобного?» В англосаксонских странах создавали «противовакционные» комитеты, призывающие отказываться от прививок. Они выпускали листовки, изображающие рогатых людей с копытами на ногах. Это означало, что люди «унижают» себя до животных, получая прививочный материал от телят. Особенно сильны были нападки со стороны духовенства, которое с амвона громило открытие Дженнера, видя в нем посягательство на промысл Божий. Это отношение трудно понять, так как мы видели, что идея прививки против оспы была известна задолго до Дженнера.
   Конец полемике, завязавшейся между сторонниками и противниками оспопрививания, положила первая же эпидемия черной оспы, пощадившая громадное количество тех, кому была сделана прививка. Тогда начались привычные в таком случае пересуды: «Дженнер не сказал ничего нового, предохранительные прививки против оспы существовали до него». И только комиссия, назначенная для расследования английским парламентом, расставила все по своим местам. Она подтвердила, что старый, бытовавший в народе способ защитной прививки был известен, но он дал Дженнеру лишь идею, которую от сумел использовать для научной разработки и совершенствования метода оспопрививания. Так был признан вклад Дженнера.
   Парламент возместил Дженнеру расходы, которые он понес в ходе бесчисленных экспериментов, и постановил: выдать дополнительно Дженнеру в 1802 году 10000 фунтов стерлингов, а через пять лет удвоить эту сумму. Дженнеру повезло, он не в пример другим новаторам дожил до того времени, когда его открытие было признано всем ученым сообществом. С 1803 года и до конца своих дней Дженнер руководил основаннным им обществом оспопрививания в Лондоне, ныне Дженнеровский институт. После смерти ученого, последовавшей 26 января 1823 года, в память о нем была воздвигнута его статуя В Трафальгар-сквере в Лондоне.
   Первая вакцинация на Европейском континенте была произведена венским врачом де-Карро собственному сыну. Затем масса сторонников Дженнера появилась в Германии, Италии и России.
   Оспопрививание в России началось с того, что Екатерине II и ее сыну Павлу английский врач Т. Димедаль провел вариоляцию 12 октября 1768 года. Мальчик Саша Марков, семи лет, у которого был взят оспенный детрит, получил дворянство и фамилию Оспенный. За это деяние лейб-медик Димедаль получил титул барона и большие деньги.
   Великим подвигом, равным победе над турками, называл Семён Герасимович Забелин, один из первых воспитанников Московского медицинского факультета и один из первых, кто по окончании его был командирован учиться за границу, решение покойной императрицы Екатерины II привить оспу себе и наследнику.
   В 1801 году в Московском воспитательном доме известный профессор Московского университета Е.О. Мухин сделал первую прививку вакциной, полученной лично от Дженнера, мальчику Антону Петрову, которому после этого была изменена фамилия на Вакцинова.
   Впоследствии, изучая чуму, врачи-исследователи смогли прийти к мыслям, аналогичным тем, которые высказал Дженнер. И в этом случае наблюдались гнойные нарывы. Не было сомнений в том, что в них содержится чумной яд. Возникал вопрос: нельзя ли добиться защиты от чумы так же, как и от оспы, с помощью прививки? Конечно, это предложение было сугубо теоретическим, и никто не мог сказать заранее, чем закончится на практике подобный опыт. Распространение многих инфекционных болезней было остановлено, а некоторые искоренены благодаря открытию Дженнера. Но это уже другой рассказ.
Одно действие меняет мир. Одно слово меняет к этому отношение.

 

 

Ответ #14: 23 11 2010, 08:50:52 ( ссылка на этот ответ )

Во Франции XVIII века господствовало убеждение, что медицина — наиболее отсталая наука и нуждается в решительном обновлении. Вокруг говорили, что слишком много адвокатов, писателей, философов, тогда как настоящих врачей нет. Для подкрепления этой мысли обратимся к знаменитому памятнику нравов и ходячих убеждений предреволюционной Франции, к «Картинам Парижа» (1781 г.) Мерсье. Вот что там говорится: «Медицина представляет собою самую отсталую науку и в силу этого более других требует обновления. Странно, что со времен Гиппократа не явилось ни одного человека, равного ему по гениальности, который влил бы в эту науку недостающие ей свет и знания… Когда же явится, наконец, великодушный и просвещенный человек, который разрушит все храмы старого Эскулапа? Какой друг человечества возвестит, наконец, новую медицину, поскольку старая только убивает и губит население?»
   Таким человеком стал Корвизар-Десмарет (Corvisart Jean Nicolas) Жан Николас, один из основоположников медицины внутренних болезней как клинической дисциплины; член Парижской Академии наук (1811). Корвизар внес большой вклад в медицинскую науку, введя семиотику как медицинскую дисциплину.
   Жан Корвизар родился 15 февраля 1755 года. По окончании в 1782 году медицинского факультета Парижского университета он работает в госпитале Неккер. В 1795 году его избирают заведовать кафедрой внутренних болезней только что открытой Медицинской школы; Корвизар получает в 1797 году профессорское звание в Коллеж де Франс, где возглавляет основанную по его инициативе кафедру внутренних болезней.
   Спустя два года Корвизар читает курс лекций по внутренней медицине в больнице Шаритэ. Аудитория в Шаритэ не вмещала всех желающих и в 1799 году была построена аудитория побольше. Но и ее заполняли до предела многочисленные слушатели. Здесь в течение двух десятилетий формировалась клиническая школа Корвизара, насчитывавшая около 300 учеников, в числе которых были Г. Дюпюитрен, Р. Лаэннек и Ж. Буйо. Влияние клинической школы Корвизара не ограничивалось только Францией, а имело значение для развития всей европейской медицины.
   Доктор Корвизар основал «Общество медицинского взаимообучения», в котором лучшие парижские врачи обменивались друг с другом своими наблюдениями. Он стремился внедрять точные знания в медицину, применяя для этой цели систематические клинико-анатомические сопоставления. Ряд его работ посвящен развитию физических методов исследования больного. Особую известность Корвизар приобрел благодаря введению в медицинскую практику метода перкуссии, открытого Ауэнбруггером. В течение 20 лет Корвизар применял перкуссию на практике, наконец убедившись в эффективности этого метода диагностики: перевел книгу Ауэнбруггера на французский язык и опубликовал ее в 1808 году, сопроводив собственными комментариями. После этого метод перкуссии получил всеобщее признание и вошел в клиническую практику, чему способствовало изобретение плессиметра (приспособление для перкуссии в виде пластинки) Пьорри (P.A. Piorry), ученика Корвизара.
   Профессор Корвизар применял также непосредственное выслушивание сердца, правда без особого успеха для диагностики болезней сердца, именно поэтому Лаэннек заменил непосредственную аускультацию посредственной, т. е. сделал открытие, которое обессмертило его имя.
   Кроме того, что Жан Корвизар один из создателей семиотики — медицинской науки, выявляющей и изучающей симптомы заболевания. Он также автор работ по болезням сердца. В 1806 году он опубликовал работу «Опыт изучения болезней и органических пороков сердца и больших сосудов», которая сделала его имя широко известным. Лекции Корвизара о болезнях сердца, изданные в 1806 году, представляют собой одно из первых и наиболее полное руководство, отразившее взгляды клиницистов первой четверти XIX века в области патологии сердца и сосудов. Корвизар, пользуясь данными расспроса, осмотра, пальпации и выстукивания, описал дифференциальные признаки левожелудочковой и правожелудочковой сердечной недостаточности (цианоз, одышка, расширение вен, слабость и неправильность пульса и т. п.), указал на значение пресистолического «кошачьего мурлыканья» как признака митрального стеноза. Им подробно описаны перикардиты, клапанные пороки сердца, упоминается врожденная «синяя болезнь», возникающая как следствие патологического сообщения между правым и левым отделами сердца, а также незаращение Боталлова протока.
   Несовершенные методы исследования позволили судить лишь об изменениях формы и размеров органа, поэтому доминирующей патологией сердца, по Корвизару, является «аневризма» сердца-активная (т. е. гипертрофия миокарда) или пассивная (т. е. расширение полостей сердца). Корвизар ввел в клиническую практику патогенетическое представление о различных механических препятствиях току крови, обуславливающих расширение сердца и об органическом поражении миокарда. Вместе с тем он подчеркивал значение психического фактора в развитии болезни и необходимости учета окружающей больного среды при определении прогноза заболевания.
   Ученик Корвизара, терапевт Жан Батист Буйо (Bouillaud Jean Baptiste, 1796–1881), защитил в 1823 году диссертацию «О диагностике аневризмы аорты»; написал в 1824 году трактат о болезни сердца и крупных сосудов; в 1835-м издал труд о клинике заболевания сердца, вскоре переведенный на большинство европейских языков. Наибольшую ценность представляют его труды о ревматизме. Буйо впервые, независимо от Г.И. Сокольского, установил в 1836 году связь между ревматизмом и поражением сердца; он же доказал, что эта связь между кардиовальвулитом и ревматизмом и ввел понятие «ревматизм сердца». Взгляды Буйо нашли отражение в полемическом труде «О витализме и организме».
   По словам Гаспара Лорана Бэйля (1774–1816), ученика Корвизара и труд Лаэннека, «Корвизар умел не столько распознавать, сколько угадывать болезни». Авторитет Корвизара как врача был очень высок. Он лечил М. Биша, Наполеона I и многих других выдающихся людей своей эпохи. Наполеон говорил: «Я не верю в медицину, но верю в своего врача Корвизара».
   В отношении назначения лечения Корвизар мало чем отличается от своих собратьев, он предлагает общие кровопускания, мочегонные, сильные слабительные (ялапа, алоэ, отвар крушины) и, что странно, не очень любит назначать дигиталис — сердечное средство, оцененное С.П. Боткиным как самое драгоценное, которым когда-либо обладала терапия.
   Открытие дигиталиса связано с молодым врачом Вильямом Уайтерлингом, который трудился в 1775 году в одном из крупнейших городов Великобритании Бирмингеме. Как когда-то доктор Ливси, герой знаменитого «Острова Сокровищ», завладел таинственной картой острова с зарытым кладом и отправился в путешествие на поиски сокровищ, так доктор Уайтерлинг, воспользовавшись списком из 20 трав, которые будто бы применяла знахарка графства Шропшир, решил сам проверить их действие. Результатом этого эксперимента и было открытие наперстянки, или дигиталиса, способного возвращать умирающему человеку жизнь. Действие наперстянки на работу сердца поразительно: вызывая более мощные, чем обычно, сокращения, она тем не менее удлиняет время расслабления, или отдыха. Благодаря этому и удается восстановить деятельность обессилевшего от непомерных нагрузок сердца.
   Однажды проявленная Корвизаром интуиция спасла жизнь Наполеону I. Во время смотра войск перед Императорским Шёнбруннским дворцом в Вене Корвизар, находясь в свите Наполеона, обратил внимание на юного австрийца, настойчиво добивавшегося личной встречи с императором. Что-то во взгляде юноши показалось ему подозрительным. Он поделился своими подозрениями с генералом Раппом, тот приказал задержать и обыскать молодого человека. Арестованный оказался Фридрихом Штапсом, сыном пастора, 17-летним студентом. При нем был найден большой кухонный нож. На вопрос, зачем он взял с собой нож, тот ответил хладнокровно: «Чтобы убить Наполеона». Спокойствие этого юного студента поразило Наполеона; он заподозрил, что перед ним сумасшедший маньяк, и приказал Корвизару освидетельствовать его. Корвизар определил, что Штапс совершенно здоров.
   Наполеон I в 1807 году приглашает Корвизара в свою медицинскую свиту в качестве лейб-медика и вскоре присваивает ему звание барона Империи. Во времена Реставрации Корвизар заведовал медицинским департаментом Франции. 18 сентября 1821 года в возрасте 66 лет барон Корвизар скончался.

 

 

Страниц: 1 2 3 4 5 ... 9 | ВверхПечать