Максимум Online сегодня: 1148 человек.
Максимум Online за все время: 3772 человек.
(рекорд посещаемости был 06 01 2017, 22:59:15)


Всего на сайте: 24809 статей в более чем 1757 темах,
а также 141518 участников.


Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Вам не пришло письмо с кодом активации?

 

Сегодня: 18 09 2019, 03:56:45

Сайт adonay-forum.com - готовится посетителями и последователями Центра духовных практик "Адонаи.

Страниц: 1 2 3  | Вниз

Ответ #10: 15 07 2013, 14:27:52 ( ссылка на этот ответ )

Дискуссии о ведьмах в английской литературе

Официальная позиция в вопросах ведьмовства на конец XVI века вполне исчерпывающе изложена в опубликованной в Лондоне в 1597 книге "Демонология". Ее автором являлся не кто иной как Его Величество король Англии Яков I. В этом кратком трактате, написанном в форме диалога, где мудрый Эпистемон отвечает на вопросы любознательного Филомата, августейший демонолог обобщает основные проблемы, которые поставили перед той эпохой магия и ведьмовство. Король энергично берется за факты и, в отличие от других авторов, не увязает в деталях, а описывает главные принципы запретных искусств, их практическое применение и положенные за него наказания.
Эта "Демонология" впоследствии стала объектом суровой критики и запятнала память о своем авторе, которого Грийо де Живри называет зловещей фигурой. Миссис Ланн Э. Линтон в 1861 году писала, что само имя его должно быть проклято "за злобу, и жестокую трусость, и предельный эгоизм, смешанный со страхом". В 1904 году Тревельян обвиняет короля Якова в принятии нового "смертоносного закона". Схожим образом осуждает его и Роберт Стил: "Первый парламент Якова аннулировал самый милосердный из законов Елизаветы". По новому закону, утверждает Стил, было казнено семьдесят тысяч человек.
Однако Джордж Лаймен Киттредж (которому автор обязан появлением на свет настоящей книги) попытался реабилитировать коронованного охотника за ведьмами. В своем труде "Ведьмовство в Старой и Новой Англии" (George Lyman Kittredge. Witchcraft in Old and New England. Cambridge, Mass., 1928) он доказывает, что, согласно сохранившимся документам (которые, разумеется, могут оказаться неполными), в правление короля Якова состоялось всего сорок казней, или и того меньше, — иными словами, в среднем две казни в год. Согласно Киттреджу, Яков относился к существованию ведьм скептически и оказывал на судей благотворное влияние. Он защищал знаменитого оккультиста Джона Ди, а также известных негодяев Формана и Лама, провозгласивших себя чародеями. Далее Киттредж утверждает, что Яков никак не мог ввести в Шотландии закон о ведьмовстве, ибо последний на самом деле был принят еще до рождения этого короля. Яков вовсе не учил шотландцев истреблять ведьм, хотя легенда об этом сохранялась более ста лет после его смерти. И вообще, самый чудовищный период гонений на ведьм в Шотландии не совпадает с царствованием этого короля.
Яков принимал участие в знаменитом судебном процессе 1590-го года, Агнесса Сэмпсон обвинила в колдовстве его кузена, графа Босуэлла. Королю тогда было семнадцать лет. Он присутствовал на допросах ведьм, а также, как утверждают, при пытках. Читателю его книги сразу становится ясно, что Яков просто не мог отстаивать взгляды, отличающиеся от традиционных: это бы не подобало королю. Оригинальность нельзя причислить к сильным сторонам этой книги; напротив, "Демонология" была написана в опровержение новых идей — идей, высказывавшихся Иоганном Вейером и Реджинальдом Скотом. Скептицизм же Якова не выходит за рамки религиозной политики: король не упускает случая упрекнуть папистов в суеверности.
Яков не верит в вервольфов, но полагает, что ликантропия — это болезнь, при которой человек считает себя волком. Он называет предрассудками веру папистов в то, что крест и Господне имя обладают силой изгонять бесов. Он допускает, что ритуалы экзорцизма бывают плодотворны, но отвергает исходную концепцию, породившую эти ритуалы. Правда, все эти — не слишком показательные частности. Но зато Яков предлагает признавать свидетелями только людей, имеющих добропорядочную репутацию, и это уже шаг вперед по сравнению с французскими следственными методами XVI — начала XVII вв. Более того, Яков отрицает как телесное, так и призрачное существование образов, являющихся в ночных кошмарах, считая их всего лишь симптомами дурного самочувствия. Бесы часто являлись людям в папистские времена; теперь же они стали редкостью — "потому что прежде мы грубо заблуждались, и дьявол, окутавшись туманом этих заблуждений, привольнее ходил между людьми". И, наконец, Сатана, Вельзевул и Люцифер, по мнению Якова, — это не разные бесы, а разные имена одного и того же дьявола. Вот, собственно, и все реформаторские предложения Якова — да и те он придумал не сам. В 5-й главе "Демонологии" король подсказывает нам ответ на вопрос о том, почему он был так снисходителен к доктору Ди и прочим магам. Филомат интересуется, почему князья и короли часто щадят магов. Эпистемон же отвечает, что дурные обычаи не следует путать с добрыми законами.
Первая книга "Демонологии" Якова посвящена магии и некромантии (т.е. прорицанию при помощи покойников). При жизни маги повелевают дьяволом в согласии с договором, подписанным их собственной кровью. После смерти они, согласно тому же договору, сами попадают в распоряжение дьявола. Враг человечества соблазняет людей заняться запретными искусствами, играя на трех страстях: любопытстве, жажде мщения и жадности. Астрономия допустима и даже необходима. Астрология не беззаконна до тех пор, пока имеет дело с предсказанием погоды и лечением простых недугов простыми средствами; правда и здесь нужно соблюдать умеренность. Но все астрологические расчеты, связанные с судьбой государств, войнами и т.д., все пророчества, в которых движению звезд придается слишком важное значение, абсолютно противозаконны и запретны, равно как и геомантия, арифмомантия, физиогномия и хиромантия. Впрочем, запрещается только применение этих искусств на практике, а теоретическое изучение и знание их не должны караться законом.
Во второй книге Яков рассуждает о ведьмовстве. Колдуньи не повелевают дьяволом; они всего-навсего его рабыни, потому-то дьявол и клеймит их своей меткой. Яков отвергает тезис Вейера о том, что ведьмы — это всего лишь больные женщины, страдающие меланхолией. Меланхолики, — заявляет король, — тощи, бледны и стремятся к уединению, тогда как ведьмы дородны, тучны, опытны в житейских делах и привязаны к плотским наслаждениям. Ведьмы любят общество и развлечения — как дозволенные законом, так и противозаконные. Они умеют летать — не только в воображении, но и на самом деле. Они пародируют богослужения. Среди ведьм на одного мужчину приходится двадцать женщин: женщины менее устойчиво морально и легче поддаются на соблазны Змия, о чем свидетельствует история Евы. Колдуньи, — продолжает Яков, — делают восковые куклы, чтобы вредить людям. Дьявол дает им камни, причиняющие болезни. Ведьмин яд непохож на природные яды: он готовится с помощью злых сил.
Колдуньи могут внушать мужчинам и женщинам любовь или ненависть друг к другу; они способны вызывать бури, но лишь постольку, поскольку это дозволяет Бог. Они могут сводить людей с ума; могут напускать на людей и жилища злых духов; могут сделать человека одержимым. Закоренелые грешники терпят зло от ведьм в наказание, добрые люди — за то, что совершили какой-то проступок или были нетверды в вере, и, наконец, праведники — в качестве испытания. Хотя набожный человек меньше рискует стать жертвой ведьмы, от колдовских происков не застрахован никто. Всякое зло совершается лишь по воле Господа, при Котором дьявол исполняет роль палача. Дьявол может навещать пойманную ведьму в тюрьме; облекшись в плоть покойника, он делается инкубом или суккубом и совокупляется с мужчинами и женщинами. На вопрос Филомата о том, почему дьяволу удается использовать трупы добрых людей в дурных целях, Эпистемон отвечает словами из Евангелия от Марка (7:15): "…ничто, входящее в человека извне не может осквернить его, но что исходит из него, то оскверняет человека".
В последней, третьей книге "Демонологии" Яков приводит еще одно доказательство своей образованности, характеризуя разные роды духов и объясняя, что такое призраки, лемуры, циим и иим, феи и т.д. Он повествует о злодеяниях инкубов и суккубов, которые, по убеждению короля, встречаются гораздо чаще среди варварских народов — например, финнов, лапландцев и жителей Оркнейских и Шетлендских островов.
Уличить колдунью можно "прокалыванием" и "всплыванием", т.е. бросив ее в воду. Доказательством ведьмовской природы является также кровотечение из тела убитой колдуньи; кроме того, полагает король, ведьмы никогда не проливают слез. В 6-й главе третьей книги Филомат спрашивает, какого наказания заслуживают ведьмы:
 
"Эпистемон: По законам Божьим, законам гражданским и имперским и по муниципальным законам всех христианских народов их должно умертвить.
Филомат: Прошу тебя, ответь, каким способом?
Эпистемон: Обычно их умерщвляют огнем, но это не обязательно; в каждой стране следует принимать решение в согласии с бытующим там законом и обычаем.
Филомат: Но нельзя ли делать исключение для какого-либо пола, возраста или положения?
Эпистемон: Никаких исключений. …
Филомат: Значит, нельзя щадить и детей?
Эпистемон: Да, тут ты недалеко ушел и от моего собственного рассуждения. Ведь они не настолько разумны, чтобы заниматься такими вещами. А то, что они, будучи в обществе ведьм, не испытали к этому отвращения, несомненно, извиняется их малолетством и невежеством.
Филомат: Вижу, ты осуждаешь всех, кто сведущ в подобных искусствах?
Эпистемон: Разумеется".
 
Завершается эта дружеская беседа так: "…близится конец света и наше избавление грядет. Потому-то Сатана все больше ярится и буйствует через свои орудия: он знает, что царству его скоро наступит конец".
Взгляды Якова типичны для его эпохи. Впрочем, робкая попытка сдержать свирепость судей делает ему честь. Следует также вспомнить, что в 1597 году он аннулировал все обвинительные акты, долгое время накапливавшиеся по всей Шотландии и уже грозившие обернуться социальной катастрофой. Но эта видимая прогрессивность вступала в противоречие с содержанием "Демонологии", опубликованной в том же 1597 году. Казалось бы, Якову следовало, по меньшей мере, энергичнее предостеречь чересчур рьяных судей. Однако трактат монарха похож, скорее, не на подтверждение его снисходительной позиции, а на отречение от нее. Читая между строк, мы понимаем: Яков опасался, как бы его шотландскую политику не приняли в Англии за сигнал к началу нового курса в сфере отправления правосудия над ведьмами. Безусловно, мнение короля в столь противоречивом деле, как подсудность ведьм, было чрезвычайно веским. А что этот дело уже выносилось на обсуждение, явствует хотя бы из скептических вопросов, которые Яков вкладывает в уста Филомата, а в еще большей мере — из книги Реджинальда Скота "Разоблачение ведьмовства", вышедшей на одиннадцать лет раньше, чем "Демонология". Скот был учеником Вейера, который, в свою очередь, перенял скептицизм от Агриппы Неттесгеймского. Последний в трактате "Тщета и ненадежность наук" (который, как мы помним, отличается весьма поверхностными и огульными утверждениями) пересказывает свой спор с Савини, инквизитором Метца.
Мы узнаем, как Агриппа выступал в этом городе в защиту женщины, обвиненной в ведьмовстве. Инквизитор "затащил на свою бойню бедную крестьянку"; его главный аргумент состоял в том, мать подозреваемой еще раньше была сожжена как ведьма. Агриппа оспорил это мнение, ссылаясь на благодать, ниспосылаемую при крещении. Обрядом крещения, — заявил он, — Сатана изгоняется из нас, и мы становится новыми "тварями Христовыми, от которых человек может быть отделен лишь по его собственному греху, ибо будет несправедливо, если он пострадает за грехи другого человека". Инквизитор не нашел, что ответить. "…этот кровожадный монах стоял перед всеми пристыженный и побежденный, и с тех пор о его жестокости навсегда сохранилась позорная слава. А обвинителей бедной женщины капитул Метцской церкви, к которой они принадлежали, оштрафовал на изрядную сумму". Судьи не простили Агриппе этого отважного выступления. Даже после смерти с него не было снято подозрение в ведьмовстве, хотя Вейер делал все возможное, чтобы очистить доброе имя своего учителя.
Иоганн Вейер отстаивал существование адской "монархии", поскольку дьявол был — и остается — неотделим от теологической догматики. Но этот брабантский доктор, признавая существование ведьм, которые бормочут пустые слова и действуют с помощью дьявола, всячески подчеркивал тщетность этих действий. В основе их не лежит никакого достоверного знания. Единственный учитель ведьмы — фантазия. Ведьмы не умеют исцелять болезни, хотя, с другой стороны, могут при помощи яда причинить вред скоту. Они утратили всякое представление о реальности и полагают, будто действуют по велениям дьявола. В невежестве своем они убеждены, будто способны вызывать бури и творить прочие неподвластные человеку чудеса. Колдовские операции их не просто странны, а воистину нелепы. Одним словом, те, кого обвиняют в ведьмовстве, — не еретики, а дураки. А потому их нельзя наказывать, даже если они пытаются творить зло: ведь дурные и тщетные намерения ребенка или меланхолика ненаказуемы. Во всяком случае, следует безоговорочно миловать тех, кто раскаялся и признал свои заблуждения. Если же "ведьма" упорствует, то вполне достаточным наказанием для нее будет штраф, наложенный папой. И ни при каких обстоятельствах нельзя присуждать таких людей к мучительной казни. Подобные идеи, высказанные еще в 1576 году, выглядят чрезвычайно прогрессивно (тем более на фоне прозвучавших спустя двадцать лет жалких компромиссов короля Якова). Особенно важно, что с этими здравыми заявлениями выступил врач, который мог представить убедительные свидетельства того, что излечил многих ведьм, — в эпоху, когда иной судья мог похваляться тем, что сжег сотни беспомощных женщин.
В Германии борьбу за послабления в законах против ведьм первыми начали иезуиты. Адам Таннер (1572 — 1632) и Пауль Лейманн (1575 — 1635) настоятельно советовали судьям проявлять осторожность при ведении ведьмовских процессов. Фридрих фон Шпее (1591 — 1631) в 1631 году анонимно опубликовал трактат "Cautio Criminalis" ("Преступная осторожность"). Шпее, тридцатилетнего священника, епископ Вюрцбурга спросил, почему тот поседел так рано. "От скорби, — отвечал Шпее, — по множеству ведьм, которых мне довелось готовить к смерти; все они до единой были невиновны". В Голландии гонения на ведьм прекратились в 1610 году, в Женеве — в 1632 году. Из этого следует, что не стоит переоценивать скептицизм и снисходительность короля Якова. Его санкция на "прокалывание" и "всплывание" стала сигналом к началу новой волны зверств.
Но обратимся же наконец к Реджинальду Скоту, предположения которого как раз и внушили Якову относительно критичное отношение к охоте за ведьмами. О просвещенности этого автора можно судить уже по избранным названиям глав из его "Разоблачения ведьмовства":
 
"Сим повествуется о том, что инкуб суть природная болезнь, и также о лекарствах от оной (за вычетом магических снадобий)".
"О четырех караемых смертью преступлениях, в коих обвиняли ведьм. На каждое приводятся исчерпывающие возражения, и каждое отвергается как пустое и незначащее".
"Опровержение признаний ведьм, в особенности касающихся их союза [с дьяволом]".
"Заключение первой книги, в коем показывается тираническая жестокость тех, кто распространяет слухи о ведьмах, и инквизиторов, с обращением к читателю с просьбой внимательно рассмотреть изложенное".
"О пустых видениях: как людям внушали бояться призраков и как положение частично изменилось к лучшему благодаря проповеди Евангелия; об истинном значении христианских чудес".
 
Очевидно, идеи Скота упали в бесплодную почву, и дискуссии о ведьмах продолжались в литературе все так же бурно и в семнадцатом веке. В 1603 году переиздали "Демонологию" короля Якова. В 1616 году Джон Котта опубликовал трактат "Процесс над ведьмовством", где вслед за Вейером призвал судей к осторожности, хотя и выразил полное согласие с традиционными представлениями о ведьмах. В 1617 году Томас Купер представил на суд читателей книгу под заглавием "Тайна ведьмовства". По существу, он сошелся во мнении со знаменитым Уильямом Перкинсом, министром-кальвинистом, чье "Рассуждение о проклятом искусстве колдовства" вышло в свет в 1608 году. Столь же консервативен оказался Александр Роберт — "министр слова Божьего в Кингз-Линн"(, — издавший "Трактат о ведьмовстве" (1616). В "Руководстве для членов Большого жюри" (1627) Ричарда Бернарда выражается полная оговорок англиканская позиция. Затем появилось "Противоядие от атеизма" платоника Генри Мора, верившего, что ведьмовство служит доказательством реальности потустороннего мира.
Можно было бы упомянуть и множество других авторов, так или иначе затрагивавших эту противоречивую тему. Но всех их затмил Джозеф Гленвил, последний "великий" защитник веры в ведьм на Британских островах. Мнение Гленвила — как члена недавно основанного Королевского общества и пастора аббатской церкви в Бате с 1666 года — было весьма весомым. Он опубликовал три книги о ведьмовстве. Его "Удар по современному саддукейству" за два года (1668 — 1669) переиздавался четырежды. В 1681 году он был перепечатан еще раз под названием "Sadducismus Triumphatus" ("Саддукейство торжествующее").
Книга Гленвила добавила последний эффектный штрих к увядающему искусству исторгать из невежественных женщин доказательства ученых теорий. Она состоит из двух частей: в первой рассматривается вопрос о теоретической возможности реального существования ведьм, а во второй их существование доказывается. Безыскусный, но красноречивый фронтиспис перед второй частью знакомит читателя с разнообразными обличьями, в которых может явиться враг рода человеческого. Гравюра разделена на шесть маленьких сцен. На первой дьявол со своей фантастической свитой садится на крышу дома некоего г-на Монпессона. В других сценах дьявол предстает в формах облаченного в черное священника; человека, летящего по воздуху; в традиционном облике дьявола — оставляющим на лбу ведьму свое клеймо; в виде маленького сына г-на Монпессона, которого адские силы удерживают в воздухе; и, наконец, в облике ангела (или демона?) — перед спящей женщиной. Из предисловия Гленвила мы с удовлетворением узнаем, что есть люди, "неопровержимо решившие и постановившие, что ведьмы и призраки суть вещи нелепые, невероятные, пустые и невозможные". Гленвил "заранее уверен, что никаких фактических свидетельств не хватит, чтобы искоренить застарелые предрассудки таких людей, а потому, — пишет он, — я знаю, что буду подвергнут суровой цензуре".
Но ожидаемая цензура не помешала переиздать книгу Гленвила в 1683, 1689, 1700 и 1726 году, тогда как скептический трактат Джона Уагстаффа "Прения по вопросам ведьмовства" (1669) выдержал, насколько нам известно, только одно издание. Уэбстер в своем "Демонстрации мнимого ведьмовства" (1677) все еще держится за идею реальности союза между дьяволом и ведьмой, однако во всем остальном он абсолютно скептичен. Так называемое злое колдовство он объясняет обманом и мошенничеством, меланхолией и игрой воображения. Он наотрез отрицает представления о том, что черти или бесенята якобы сосут соки из тела ведьмы; что между смертными и духами возможна плотская связь; что ведьмы могут превращаться в собак и кошек; что они способны вызывать бури и т.п. Со времен Реджинальда Скота в Англии не появлялось ни одной книги, в которой предрассудки, связанные с ведьмами, опровергались бы с таким блеском, как у Уэбстера.
В начале XVIII века сторонники реальности ведьмовства, по-видимому, воодушевленные успехом Гленвила, опубликовали несколько новых трактатов. "Полная история магии" Ричарда Бултона на деле представляет собой далеко не полное собрание сведений о процессах над ведьмами, о явлениях призраков и т.д. В основе "Трактата о духах" Джона Бомона (1705) лежит консервативная тенденция. Монтегю Саммерс назвал его основательной работой, но, скорее, этот трактат похож на произведение психопата, у которого постоянно звенит в ушах. Сам Бомон полагает такой звон признаком предчувствия: он якобы означает, "что это — не природная вещь, но нечто сверхъестественное. Именно посредством такого звона меня много лет предостерегали о ходящих обо мне слухах и сплетнях. Ибо он не имел нездоровых последствий, каковые я теперь иногда испытываю…"
Последнюю главу в дискуссию о ведьмах вписал "Исторический очерк ведьмовства" (1718) Фрэнсиса Хатчинсона. Хатчинсон был капелланом на службе Его Величества и священником прихода Святого Иакова в Бери-Сент-Эдмундс. Доказательства того, что вера в ведьм — пустое заблуждение, он почерпнул из Библии: "Ненавижу почитателей суетных идолов, но на Господа уповаю" (Псалтирь 30:7); "Негодных же и бабьих басен отвращайся, а упражняй себя в благочестии" (I Послание к Тимофею, 4:7). Хатчинсон подробно повествует о суде над Джейн Уэнем, которой в 1712 году было предъявлено обвинение в ведьмовстве. Вопреки желанию судьи, Джастиса Пауэлла, она была формально осуждена. Но вскоре Джейн помиловали и передали под опеку полковника Пламмера. После смерти Пламмера Джейн получала небольшую пенсию от графа и графини Каупер. Умерла она в 1730 году. После этого процесса Англию захлестнул поток изданий на тему "дела Уэнем". Хатчинсон лично посетил эту последнюю английскую ведьму и отозвался о ней так: "У меня сложилось самое твердое убеждение, что она — благочестивая и здравомыслящая женщина. … Я искренне верю, что из читателей этой книги, не найдется такого, кому бы не пришло в голову, что буря, подобная обрушившейся на нее, могла бы настигнуть и его самого, имей он несчастье быть бедняком, претерпеть такое же неудачное стечение случайностей, как и она, и жить в таком же варварском приходе".
В заключение своей книги Хатчинсон утверждает: "Я ясно показал, что обвинение, преследование и повешение в таком случае не исцеляют, а умножают зло; и что когда нация находится в подобном состоянии, для нее это большое несчастье".

 

 

Ответ #11: 15 07 2013, 15:11:19 ( ссылка на этот ответ )

Шабаш
"Не должно упоминать о ведьмах, коих не существует" Кальман Книжник, король Венгерский
В ясные лунные ночи порой можно видали, как ведьмы и ведьмаки бредут по пустынным дорогам на давно знакомое место сборища. Юные и старые равно повиновались тяготеющей над ними магической власти и спешили на зов, доносившийся из чащи леса или с дальних полей. Где-то на перекрестке заброшенных троп поджидал их хозяин. Женщины несли с собой палки и метлы с прикрепленными к ним свечами. Приблизившись к месту собрания, они садились верхом на эти метлы и вприпрыжку, с визгом и криком, въезжали в круг своих товарок, отвечавших им такими же воплями. Незваные гости на шабаше появлялись редко, и никто не мешал ведьмам веселиться вволю. Если же крики и музыка доносились до ушей богобоязненных крестьян, те захлопывали ставни и осеняли себя крестным знамением. Даже самые отважные охотники за ведьмами прикидывались, что ничего не слышат, ибо они понимали: на шабаше председательствует сам Сатана, а против князя тьмы любое оружие бессильно.
Чаще всего ведьмы собирались у трухлявого дерева, у верстового столба или под виселицей. Под предлогом магических обрядов разворачивался с гротескной пышностью настоящий праздник сладострастия. Шабаши приобрели зловещий смысл с того времени, когда языческие обряды стали считаться уже не попытками возродить прошлое, а преступными деяниями, зародившимися на почве ересей и ведьмовства. Ведьма вошла в Средневековье рука об руку с дьяволом. В начале XI века историк Иоанн Мальмсберийский рассказывал о ведьме, которая скакала вместе с дьяволом на коне, чья сбруя была украшена железными шипами. Также он сообщил, что на дороге в Рим разбойничали две старухи, которые превращали людей в лошадей и мулов и продавали их затем как вьючных животных. Иоанн Солсберийский (XII век) также упоминает о ведьмовских шабашах, на которые дьявол являлся в облике козла или кота. В XIII веке, когда поверья о дьяволе приобрели четкие формы, Винцент из Бове повествовал о "бродячих женщинах" — ведьмах, летающих по ночам на шабаши. Вильям из Оверни подтвердил существование подобных суеверий, сообщив о том, как ведьмы летают по воздуху верхом на посохах и палках.
Вплоть до XVIII века распространено было убеждение, что ведьмы способны летать со скоростью ветра. Ведьму мог носить по воздуху демон, или сам дьявол в облике козла или грифона, или же, наконец, заколдованная палка, метла, вилы, магический посох. Знаменитый демонолог Гваццо изображает в своей книге "Compendium Maleficarum" (Милан, 1608) ведьму верхом на фантастическом крылатом козле; а Ульрих Молитор, известный судья из Констанца, иллюстрирует свой доклад о ламиях (1498) грубоватой, но выразительной гравюрой, где верхом на вилах летят две ведьмы и колдун с головами осла, ястреба и теленка. Повсеместно признавалось, что ведьмы способны превращаться в животных. Иногда, впрочем, они рядились в звериные шкуры и маски, по обычаю, восходящему к празднику Вакханалий. Вообще, многие элементы шабаша напоминают о древних культах Дианы, Януса (двуликого божества, стража дверей и перекрестков), Приапа и Вакха. Ночные сборища под открытым небом, с которыми так истово боролись защитники веры, были пережитками "religio paganorum" — "религии поселян". Но только теперь звериные шкуры и рога стали атрибутами дьявола. Нередко маску принимали за подлинное лицо, и очень скоро начали думать, будто ряженый председатель шабаша — это и есть Сатана собственной персоной.
В чем состояла цель этих ведьмовских сборищ и какие церемонии на них проводились? У добропорядочных людей страх перед шабашами подчас оказывался не сильнее любопытства. На основе признаний, сделанных ведьмами на допросах, мы можем восстановить многие детали сатанинских обрядов; однако трудно понять, что из этих признаний соответствовало действительности, а что было вырвано судьями под пыткой у несчастных жертв. Многим женщинам, попавшим в руки палачей, недоставало фантазии, и они были только рады подтвердить предоставленные им готовые ответы, ибо только признание могло положить конец пытке. Рассказы о шабашах различны в разных странах, но практически все демонологи и ведьмы сходились на том, что для ночных полетов необходима колдовская мазь — наркотическое масло, которым ведьма смазывала свое тело и волшебную метлу. Представление о подобных ведьмовских мазях появилось отнюдь не в средние века, а гораздо раньше. Одну из них описывает еще Апулей (II век н.э.) в "Золотом осле". Колдуньи с помощью особых притираний могли превращаться в разнообразных животных. Герой романа Апулея, возможно, сам автор, сквозь щелку в двери чердака подглядывает за волшебницей Памфилой, которая
 
"…сбрасывает с себя все одежды и, открыв какую-то шкатулку, достает оттуда множество ящичков, снимает крышку с одного из них и, набрав из него мази, сначала долго растирает ее между ладонями, потом смазывает себе все тело от кончиков ногтей до макушки, долгое время шепчется со своей лампой и начинает сильно дрожать всеми членами. И пока они слегка содрогаются, их покрывает нежный пушок, вырастают и крепкие перья, нос загибается и твердеет, появляются кривые когти. Памфила обращается в сову".
 
С приближением момента шабаша у ведьм ухудшалось самочувствие, они испытывали зуд или боли. Эти физиологические симптомы ведьмы истолковывали как признаки недовольства хозяина, на зов которого они не спешат явиться. В подобном случае ведьма отправлялась в уединенное место — на чердак, в погреб или в любую комнату, где был очаг, ибо покинуть жилище она должна была через трубу. Затем она смазывала тело колдовской мазью, непрерывно бормоча при этом заклинания. А затем ведьма поднималась в воздух… по крайней мере, ей так казалось. Исследователи утверждают, что ядовитая мазь оказывала на ведьм наркотическое воздействие; погрузившись в транс, они воображали, что находятся на шабаше. Один современный демонолог пытался объяснить полеты ведьм левитацией. Цитируя предания о святых подвижниках, он утверждал, что в состоянии особого возбуждения человек способен взлетать и перемещаться по воздуху. Такой фантастической теории мы можем противопоставить более раннее и несравненно более надежное свидетельство очевидцев, которые наблюдали, как ведьмы, погруженные в транс, лежат неподвижно и не реагируют на раздражители, оказываясь нечувствительными к боли. Очнувшись, они рассказывают о "полетах", о том, чем они угощались на шабаше, и так далее.
Ведьмовское угощение, кстати говоря, было одним из главных элементов шабаша, и трапезы ведьм, в отличие от полетов, без сомнения, имели место в действительности. По-видимому, ведьмы все же предпочитали являться на сборища не в наркотических грезах, а наяву, даже если для этого им приходилось идти пешком. Такое пиршество изображено на гравюре, иллюстрирующей книгу Гваццо. Мужчины и женщины сидят вперемешку с демонами за столиками, расставленными посреди поля; обнаженные рогатые слуги подают им блюда и напитки. Когда бы не пресловутые невинные младенцы в качестве одного из пунктов меню, ведьмовская трапеза почти ничем не отличалась бы от обычного сытного обеда. На стол подавали вино, мясо, масло и хлеб; иногда пиршество было поистине роскошным, если его оплачивал какой-нибудь богач (на шабаше богачи и бедняки веселились бок о бок как равные). Иногда роль Великого Мастера на шабаше исполнял какой-нибудь аристократ. Он облачался в маскарадный костюм Дьявола, тщательно скрывая свое настоящее лицо. В Шотландии Джон Фиан, глава бервикширских ведьм, даже под пыткой не пожелал выдать своего Великого Мастера — графа Босуэлла. Весьма вероятно, что последний внушал своим приверженцам антиклерикальные и революционные идеи, которых сам придерживался.
На иллюстрации из книги Молитора под заглавием "Трапеза на шабаше" мы обнаруживаем трех жен зажиточных бюргеров. Трапеза их весьма скромна и происходит in absentia diaboli(. Нет здесь и фантастических прислужников, и вообще, если бы не подпись под гравюрой, трудно было бы заподозрить, что перед нами — ведьмовское сборище. Однако Молитор напоминает своим читателям о том, как некий трактир внезапно наводнили злые духи, внешне неотличимые от соседей трактирщика. Они исчезли, когда святой Герман повелел им убираться прочь.
Учитывая, в какую эпоху писал Молитор свою книгу (1489 г.), ему нельзя отказать в изрядной доле скептицизма. Большинство преступлений, приписываемых ведьмам, он считает делом рук бесов. Несмотря на то, что Молитор далеко не свободен от предрассудков своего времени, он все же значительно ограничивает могущество дьявола и, тем более, ведьм. В эпилоге он приходит к следующему заключению: "Если только ученые доктора, более сведущие, нежели я, не вынесут иного мнения (коему я с готовностью подчинюсь), то дьявол ни сам, ни с помощью человека не способен возбуждать стихии и не может повредить ни человеку, ни животному. Он не может лишить мужчину способности к продолжению рода, если только Господь всемилостивейший не даст ему на то власти". Иными словами, возникает сомнение в том, следует ли наказывать ведьм за поступки, дозволенные самим Богом. В числе прочих аргументов Молитор заявляет, что шабаши происходят лишь в воображении некоторых несчастных женщин и что все эти ведьмовские сборища — лишь иллюзии!
Мнение этого скептика, поторопившегося появиться на свет, почти не нашло отклика среди просвещенных умов той эпохи. Правда, книгу Молитора многократно переиздавали, но искоренить веру в шабаши было не так-то просто. Художники с удовольствием изображали ведьм, ибо их привлекала возможность передать причудливые группы обнаженных фигур. Дюрер сделал копию с эффектной гравюры Израеля ван Мехелена: четыре ведьмы готовятся к отлету на шабаш. Леонардо да Винчи нарисовал ведьму перед волшебным зеркалом. Для Ханса Бальдунга ведьмы вообще стали излюбленным предметом изображения. На одном из его рисунков, датируемом 1514 годом, шабаш ведьм представлен как буйная подготовка к пиршеству. Ведьма скачет по воздуху верхом на козле. В руках у нее ухват с горшком, полным колдовского варева. На земле сидят четыре женщины разных возрастов, а вокруг разложены всяческие "волшебные" предметы: человеческий череп и кость, лошадиный череп, несколько пар вил и т.д. К женщине средних лет ластится кошка; в руке эта женщина держит крышку от глиняного горшка, откуда вырывается зловещий пар вперемешку с жабами и прочими ингредиентами зелья, предназначенного для вызывания бурь и града. Старуха держит металлическую тарелку, на которой лежит вареное чудище — полуптица-полужаба. Слева женщина помоложе поднимает кубок. За спиной у нее кувшин; с ведьмовских вил свисает связка сосисок, которые подадут к столу после подготовительного ритуала. За всей этой "походной кухней", разместившейся, как положено, у трухлявого дерева, присматривает весело блеющий козел.
Когда ведьмы напивались допьяна, причудливо искореженный древесный ствол превращался в огромного демона и размахивал черными руками в неровном свете костра. А на рассвете он снова становился самым обычным старым деревом с изломанными ветвями, жалобно выглядывающими из густого утреннего тумана. При крике петуха ведьмы молча покидали место сборища, ибо петух — символ света и христианской бдительности. С незапамятных времен петух считался противником злых духов; еще древние евреи верили, что этой птице достаточно лишь взмахнуть крыльями, чтобы отогнать потусторонних визитеров. Однако это не мешало использовать петуха и в черномагических ритуалах.
Гваццо на не столь художественной, но не менее информативной гравюре открывает перед нами дальнейшие подробности шабаша. С обескураживающей тщательностью этот достопочтенный наследник святого Амвросия и приверженец Миланского богослужебного обряда разоблачает одно за другим все кощунства, творимые на ведьмовских сборищах. На шабашах, — утверждает он, — родители вручают бесам своих детей — живых или мертвых, в зависимости от того, желает ли ведьма сделать своего ребенка слугой дьявола или предпочитает, чтобы его сварили и съели на этом богомерзком пиршестве. Новички, как взрослые, так и дети, должны пройти сложный обряд дьявольского крещения. Прежде всего неофит отрекается от христианской веры и от Бога. Согласно святому Ипполиту, он должен сказать Сатане: "Я отрекаюсь от создателя небес и земли. Я отрекаюсь от своего крещения. Я отрекаюсь от своего прежнего служения Богу. Я прилепляюсь к тебе и в тебя я верую".
Затем дьявол когтем оставляет на нем метку, чаще всего над бровью, "и метка сия истребляет святое крещение". По заключении этого чудовищного договора дьявол "перекрещивает" в новую веру своего приверженца (иногда вместо святой воды для этого используются помои). Затем он дает ему новое имя, как произошло, например, с Ровере де Кунео, получившим от дьявола имя "Барбикапра" ("Козлобородый"). В-четвертых, Сатана велит неофиту отречься от святых таинств церкви, от крестного отца и крестной матери. Затем он требует от посвящаемого клочок его одежды и "то, что ему близко и дорого", а также, зачастую, его детей. После этого неофит должен еще раз принести дьяволу клятву верности, стоя в начерченном на земле круге, который, согласно Гваццо, является символом "подножия Господня" — Земли (которую этот доктор-амвросианец, по-видимому, до сих пор считал диском). С помощью этой церемонии дьявол пытается внушить своим приверженцам, что он и есть Бог.
Далее Сатана заносит имя своего нового слуги в черную книгу (называемую также "Книгой смерти"), а тот обязуется каждый месяц или каждые две недели удушать ребенка в честь своего хозяина. Но и это еще не все, ибо дьявол не менее основателен, чем брат Гваццо, явно полагавший, что лучше показаться назойливым, нежели пропустить что-то важное. Дьяволопоклонники вручали чертям какой-нибудь подарок, чтобы те их не били. Такие "взятки" обязательно должны были быть черного цвета.
В-десятых, Сатана "ставит свои метки на той или иной части их тел, как клеймят беглых рабов. Он поступает так не со всеми, но лишь с теми, кого считает ненадежными, чаще всего с женщинами. И не всегда он ставит такую метку на одно и то же место". Этот ритуал, — поясняет Гваццо, — представляет собой пародию на обряд обрезания. На вопрос же о том, почему дьявольскому варианту этого старинного обряда подвергаются женщины, у изобретательного амвросианца есть готовый ответ: в Новом Завете обрезание заменяется крещением, при котором крестным знамением осеняют всех младенцев, независимо от пола.
Одиннадцатая степень сатанинского посвящения включает ряд обязательств, которые берет на себя дьяволопоклонник, дабы причинить ущерб святой церкви разнообразными оскорблениями и кощунствами. Он клянется воздерживаться от крестных знамений, святой воды, освященных хлеба и соли и прочих предметов, получивших благословение священника. Он дает обещание в определенные дни являться на шабаш. И между шабашами он не должен сидеть сложа руки: величайшей заслугой перед дьяволом является вербовка прозелитов — дело весьма непростое, учитывая, что ведьма клянется также хранить молчание о заключенном договоре и о шабашах. Гваццо сообщает также, что если ведьма попытается причинить вред своим соседям, но потерпит неудачу, зло вернется к ней и обрушится на нее саму.
Дьявол также берет на себя определенные обязательства, но формулируются они весьма туманно. Он обещает своим приверженцам всегда поддерживать их, выполнять их просьбы и даровать им счастье в загробной жизни. Не удивительно ли, что ведьмы выполняли свою часть договора в обмен на столь ненадежные посулы? И разве бесконечные процессы и казни не говорили о том, что владыка ада совершенно неспособен помочь своим верным слугам? Очень широко была распространена вера в то, что Сатана боится судей и редко отваживается проникнуть в тюрьму, решаясь на это лишь ради того, чтобы внушить заключенному мысль о самоубийстве. Даже самый темный простолюдин должен был понимать, что дьявол не держит своих обещаний и даже не считает себя обязанным их выполнять.
Точно так же и судьи с чистой совестью давали обвиняемым лживые клятвы. Суля им свободу, они — скромно умалчивая об этом — подразумевали освобождение от уз бренной плоти, а обещая построить новый дом, имели в виду не что иное как костер. Такие обещания считались благодетельными, и прибегать к ним рекомендовали самые высокообразованные и знаменитые юристы. Жан Боден, перу которого, между прочим, принадлежит великолепный трактат "Шесть книг о республике", в другой своей книге, "О демономании ведьм", писал, что "лгать во спасение невинных жизней — добродетельно, необходимо и достойно похвалы, а говорить правду, которая может уничтожить их, — предосудительно".

 

 

Ответ #12: 15 07 2013, 15:15:31 ( ссылка на этот ответ )

Ведьма

В своей книге о непостоянстве злых духов и демонов Пьер де Ланкр (ум. 1630) дает подробное описание всех занятий ведьм на шабаше. Материалом для этой книги послужили признания обвиненных в ведьмовстве. В 1603 году в суд города Бордо поступила жалоба на разгул ведьмовских козней в районах Байонны и Лабура. Расследование поручили Пьеру де Ланкру, и он превосходно справился с этой деликатной задачей. В 1609 — 1610 гг. тюрьмы были недостаточно велики и не могли вместить всего множества ведьм, обвиненных этим королевским советником. Будучи человеком образованным и покровителем изящных искусств, де Ланкр элегантно описал все эти события в своей книге, которой Жан д’Эспанье, его друг и временный сотрудник, предпослал прекрасную латинскую поэму.

Главной целью трактата было доказать, что во Франции суды над ведьмами проходят "более законно и более формально, чем в других империях, королевствах, республиках и государствах". Может показаться, что формальная процедура была для де Ланкра важнее, нежели преступления, которые он расследовал. Однако на самом деле королевский советник обожал слушать рассказы ведьм, а те старались приукрасить свои признания, дабы угодить любознательному судье. Впрочем, такая угодливость лишь позволяла отсрочить казнь, но не спасала их от костра, ибо де Ланкр полагал, что для смертного приговора довольно уже одного факта присутствия на шабаше. Свою книгу он украсил большой гравюрой с эффектной панорамой всего церемониала дьявольских ночных сборищ. Центральное место занимает здесь котел, в котором ведьмы варят свое зелье. Среди столбов тошнотворного пара, поднимающегося из котла, изображены разнообразные ведьмы, бесы и насекомые. В правой части гравюры помещена сцена пирушки: женщины разных сословий сидят за столом вместе с демонами и пожирают чудовищное блюдо — вареного младенца. Слева дети смотрят на жаб, которые вскоре будут добавлены в котел, чтобы отравить зелье.
Такой яд, — сообщает де Ланкр, — использовался для самых разных целей. На вид он был как зеленоватая вода или, в упаренном виде, как мазь, настолько смертоносная, что убивала жертву, соприкоснувшись лишь с ее одеждой. Готовить яды, эффективные также в форме порошков, ведьмы учили своих детей с самого раннего возраста. Состав ведьмовского зелья описала колдунья Ривассо: "Они готовят его из освежеванной кошки, жабы, ящерицы и гадюки, которую сжигают в пепел, положив на горящие угли". Как только в вареве появятся кусачие червяки, яд готов к употреблению. Ведьмовской мазью, согласно признаниям девушки по имени Андрогина, можно и смазывать дверные петли. Андрогина утверждала, что именно таким способом в Женеве в 1563 году были убиты все жители некоего дома (об этом случае сообщал Жан Боден). Но чаще всего с помощью колдовского порошка травили урожай на полях и в садах. "В Лабуре, — пишет де Ланкр, — они разбрасывали его, приговаривая на языке басков: "Это для пшеницы, это для яблок". А над виноградом они говорили: "Ты созреешь цветами, но не плодами".
На гравюре Ланкра зрители, собравшиеся за спинами детей, — зажиточные и уважаемые в обществе мужчины и женщины. Между ними стоят бесы. На заднем плане показаны шесть обнаженных ведьм. Под музыку оркестра, состоящего из одних женщин, они танцуют каталонский танец — сардану — "навыворот", т.е. повернувшись спинами к середине круга. Справа, над пирующими людоедами, изображен еще один танец: женщины и демоны пляшут вокруг молодого деревца. Неподалеку от них восседает на троне сам дьявол — козел с четырьмя рогами; на лбу у него сидит блуждающий огонек. По бокам от Хозяина разместились королева и принцесса шабаша. Колдунья и демон с крыльями бабочки, стоя на коленях, представляют председателю шабаша ребенка. Все эти детали Ланкр почерпнул из рассказов лабурских ведьм. Он заверяет, что женщины во всем охотно признавались сами, без пыток. Сомневаться в его словах не приходится: естественно, обвиняемые предпочитали "чистосердечное признание" тем невыносимым мукам, которым по законам XVI века должны были подвергаться упорствующие ведьмы. В отчаянии собеседницы де Ланкра изобретали самые фантастические и причудливые истории, из которых многие настолько непристойны, что пересказывать их здесь невозможно.
Впрочем, по отдельным замечаниям королевского советника читателю нетрудно будет вообразить себе садистические фантазии, в атмосфере которых проходили процессы над ведьмами. Де Ланкр с изумлением сообщает, что некая ведьма по имени Детсель отказалась поцеловать палача, "красивого юношу", который тщетно пытался вырвать "поцелуй милосердия" у девушки, привязанной к столбу для сожжения. "Она не желала осквернять свои прекрасные губы, хотя те столько раз прикасались к заду дьявола". В другом эпизоде де Ланкр повествует о молодой ведьме лет пятнадцати — шестнадцати, которая была помилована после того, как во всем созналась и заявила, что умеет опознавать ведьм и колдунов по дьявольским меткам. К ней стали приводить на освидетельствование подозреваемых, и бессердечная девица отправила на костер множество ни в чем не повинных людей. С явным удовольствием де Ланкр рассказывает также о состоявшейся в Испании массовой казни, описывая это аутодафе во всех подробностях. Внушительная помпезность испанской инквизиции произвела на него большое впечатление, и он всеми силами постарался "усовершенствовать" процедуры суда и казни в Лабуре.
Не следует считать действия и воззрения де Ланкра каким-то исключением из общего правила той эпохи. Проблема ведьмовства породила целую новую науку, которой посвятили себя многие схоласты. Они вовсе не были невеждами и глупцами — напротив, они представляли собой лучший цвет учености своего времени. Например, Жан Боден, убежденный в том, что в процессах над ведьмами никакой метод не может считаться слишком суровым, был крупнейшим специалистом в области права. Довольно неожиданно мы узнаем, что на практике этот проповедник жестких мер проявлял изрядную терпимость, которая в Варфоломеевскую ночь едва не оказалась для него роковой. После массового избиения протестантов в Париже Боден вынужден был покинуть столицу, ибо его заподозрили в укрывательстве гугенотов.
А вот Анри Боге (ум. 1619), еще один выдающийся и вполне гуманный правовед, судья провинции Бургундия и председатель сен-клодского трибунала, в вопросах ведьмовства был неумолим. В своем "Рассуждении о колдунах" он проявляет чрезвычайный фанатизм и жестокость. Эта книга — коллекция чудовищных, нелепых и непристойных сведений, — выдержавшая, по меньшей мере, одиннадцать переизданий, долгое время оставалась авторитетнейшим руководством для французских судей и судебных приставов. За свою жизнь Боге потребовал и утвердил в общей сложности около 600 смертных приговоров ведьмам.
Николас Реми (1530 — 1612), сменивший несколько важных судебных должностей, был в конце концов назначен секретарем герцога Лотарингии Шарля III, а год спустя стал членом верховного суда в Нанси. Перу Реми принадлежит несколько ценных трудов, в том числе "История Лотарингии". Но самым знаменитым (и самым одиозным) его произведением стал трактат под названием "Демонолатрия" — обширное собрание следственных материалов следствия из процессов над ведьмами, демонстрирующее прекрасную осведомленность автора в области магических чар, заклинаний, заговоров, шабашей и многочисленных подробностей ведьмовской практики. Вся эта информация была получена на допросах. Реми, этот высокообразованный и уважаемый ученый, осудил на смерть около 900 колдуний — в среднем более одной ведьмы в неделю, учитывая, что на государственной службе он пребывал в общей сложности 15 лет.
Эти примеры вполне исчерпывающе иллюстрируют тот факт, что ученость и чистота помыслов в ту эпоху прекрасно могли уживаться с жестокостью и предрассудками. При попытке понять причины этого парадоксального сочетания первым делом приходят на ум две гипотезы: либо никаких ведьм на самом деле не существовало, а судьи все до единого были дураками и моральными уродами; либо же ведьмы все-таки встречались, а судьи просто с честью выполняли свой нелегкий долг. Оба эти предположения ошибочны.
Конечно, ведьм в том смысле, какой вкладывали в это слово инквизиторы, и впрямь не существовало. Не было таких женщин, способных летать на метле, вызывать бурю и град и варить смертоносные зелья из змей и жаб. Но это не значит, что ведьмы и ведьмовские шабаши — всего лишь плод фантазии. Шабаши действительно случались, и посещали их подчас самые высокопоставленные особы — например, тот же граф Босуэлл. И не следует полагать, будто приговоры судей шли вразрез с общественным мнением. Напротив, они в значительной степени согласовались с распространенными в народе взглядами. Более того, вера в существование ведьм и убежденность в том, что они заслуживают смерти, принадлежали к числу немногочисленных универсальных поверий, которые в XVI веке были характерны для всех слоев общества — для мятежных крестьян и консервативных буржуа, для католиков и протестантов, для клерикалов и светских судей.
Современный философ Ян Фергюсон попытался показать, что нет худа без добра — что в оголтелой охоте за ведьмами были и свои позитивные стороны. Он объявил, что без кровопролития и гонений, возникающих на почве духовной борьбы, не может быть и прогресса. "Кровопролитие порождает кровопролитие, — писал он, — но апатия порождает вымирание". Но став в XX веке свидетелями гонений куда более жестоких и массовых, чем все, что могли вообразить себе наши предки, мы научились относиться к кровавым экспериментам с должной осторожностью. И едва ли теперь удастся доказать, что угнетение и истребление меньшинств способно принести угнетателям хоть какую-нибудь — пусть даже самую малую — пользу.




 

 

Ответ #13: 04 05 2014, 11:15:23 ( ссылка на этот ответ )

Вальпурга - святая, которую любят ведьмы

Ночь с 30 апреля на 1 мая во многих западноевропейских странах называется Ночью ведьм. Хотя куда чаще ее зовут Вальпургиевой — в честь святой Вальпурги, основательницы одного из монастырей в Баварии, которую принято поминать как раз в первый майский день… Какое же отношение она имеет к ведьмам? Разве что эта святая была способна творить чудеса…

По преданию, святая Вальпурга (или Вальбурга) появилась на свет в Девоншире около 710 года. Она была дочерью одного из королей Западной Саксонии, Ричарда, а матерью ее была Винна, сестра святого Бонифация. Девочка воспитывалась в Уинборнском монастыре и, повзрослев, стала там монахиней. В 748 году дядя Вальпурги Бонифаций решил создать в Германии систему монастырей. По его просьбе аббатиса Уинборнской обители отправила туда нескольких своих монахинь. Среди них была и Вальпурга.

По пути корабль, на котором плыли миссионерки, угодил в шторм, но Вальпурга, встав на колени прямо на палубе, принялась молиться, и ураган стих… Это восприняли как чудо. В Германии Вальпургу встретили с благоговением, и с тех пор ее стали считать покровительницей моряков.

Вальпурга стала аббатисой монастыря в баварском городке Хайденхайм неподалеку от Айштадта и прославилась своими добродетелями и чудесами. Она скончалась 25 февраля 777 года. Столетие спустя ее имя почти позабылось, но тут новому айштадтскому епископу пришло в голову восстановить церковь и монастырь в Хайденхайме… Во время работ была потревожена могила Вальпурги, и как-то ночью епископ увидел перед собой ее рассерженный призрак… Он распорядился перевезти останки покойной аббатисы в Айштадт. Случилось это как раз 1 мая.

Мощи монахини захоронили в отверстии в скале, откуда вскоре начало вытекать масло, оказавшееся целебным… После этого Вальпургу канонизировали, причислив к лику святых… Кстати, канонизированы были также оба ее брата — Виллибальд и Винибальд. Позднее останки святой Вальпурги развезли по разным городам Германии. Дни, когда это произошло — 25 февраля, 12 октября и 24 сентября — также посвятили ей.

Во многих странах Европы существуют поверья о том, что в ночь на 1 мая колдуны, нечистая сила и души усопших собираются на свои "сходы"… Поскольку эта дата совпадала с днем поминовения святой Вальпурги, в Германии "колдовскую" ночь стали называть Вальпургиснахт (Вальпургиева ночь). А позднее название распространилось на всю Европу…

Поверье о шабашах, что проходят в Вальпургиеву ночь, сложилось, судя по источникам, в конце VIII века. Историки полагают, что за шабаши христиане принимали сборища язычников, которые из-за гонений устраивали традиционные первомайские празднества в безлюдных и малодоступных местах, например, на отдаленных лесных полянах и вершинах холмов…

Кстати, ряд экспертов полагают, что не зря святая Вальпурга дала свое имя магическому празднику. В ее изображениях присутствует символика, которая наводит на определенные мысли. Так, корона у ног Вальпурги указывает на ее королевское происхождение. Посох — знак того, что она была основательницей монастыря… С этим все понятно. Но имеются и другие символы. Например, святую рисуют на фоне старых липовых деревьев и холмов. А ведь липы, если верить скандинавским сагам, являлись священными деревьями и были связаны с Фригги — богиней плодородия. Холмы же представляли собой обиталища Хольды — древнего божества природы, а также были связаны с миром мертвых…

Нередко святую Вальпургу изображали в обществе собаки, несмотря на то, что в ее жизнеописании не встречается никаких упоминаний об этом животном. Между тем, собака часто сопровождает немецких и скандинавских языческих богинь. Собаки были помощниками той же Фригги, а также нидерландской богини Нехаленниа. Имя одной же из богинь так буквально и переводилось — "мать пуделя". Образ собаки связывали со здоровьем и плодородием. Так, древние германцы специально прикармливали загадочную "ветряную собаку" — виндхаунда, чтобы был хороший урожай.

На некоторых фресках святая Вальпурга держит в руках треугольное зеркало. Существует легенда о том, что как-то в конце апреля крестьяне встретили в лесу девушку, убегавшую от охотников. В руках у нее было зеркало, которое показывало будущее. Один из крестьян спрятал девушку в куче зерна, а наутро обнаружил, что вся рожь превратилась в золото. Возможно, легенду следует воспринимать символически: охотники — это зима, убегающая девушка — весна, вернее, языческая богиня плодородия. Так что здесь скорее наблюдается связь с языческим фольклором, чем с христианской религией…

 

 

Страниц: 1 2 3  | ВверхПечать